— Хорошо, — быстро согласился Де-Двоенко. — Называйте адрес.
Захария Фролыч задумался. Настоящее кино, обмен незадачливыми шпионами. Пустырь?… Шоссе? Середина моста?… Место, собственно говоря, большой роли не играет. Все едино… А уйти дворами, если повезет, можно из…
Все пути ведут в Рим, сообразил Спящий. В каморку папы Карло — он ведь жил в Риме? Во всяком случае, в Италии. Все пути ведут в каморку папы Фрола, где хоть и нет нарисованного очага, но можно нарисовать.
— Вы, конечно, знаете, где проживает мой отец, — Спящий погладил кота и в последний раз прикинул, правильно ли он поступает. Наверно, правильно. Привезите Дашу туда. И никого с собой не берите, я буду следить за квартирой. Помните, что время работает против вас.
— Это на Колокольную? — уточнил Де-Двоенко, именно время и выгадывая. Я не ошибаюсь?
— Вы не ошибаетесь, — успокоил его Захария Фролыч и завершил сеанс.
Он прищурился на горизонт, оценивая расстояние. Далеко. В тот же момент подступила лингвистическая геометрия, и Будтов, выронив телефон, вцепился себе в волосы. Услужливый работяга бросился за водой.
— Не надо, — прохрипел Будтов, отводя его руку и вынимая початую бутылку. Кот шипел и выл, встревоженный болезнью хозяина. — Машину… Вы можете довезти меня до города?
— Без проблем, старик, — кивнул продавец машинного масла. — Сейчас залью канистру, и готово. Подождешь?..
— А то нет, — и Захария Фролыч утомленно опустился на землю. Он широко разбросил ноги и начал вычерчивать ногтем круги и пучки прямых, сходящихся в общей точке. — Подождем, — пробормотал он, хотя его никто не слышал. Мужик возился в ветхом гараже, собирая в дорогу престарелый «фольксваген».
Глава 10
В квартире было шумно: свистели сквозняки, журчал бачок.
Невидимая клейкая субстанция затопила комнаты и коридор. Те немногие движения, которые могли позволить себе находившиеся в квартире, встречали сопротивление, необъяснимое с позиций гравитации и атмосферного газа. Было что-то еще.
Фрол Захарьевич, одетый для выхода, по-прежнему сидел у окна, Он исполнял роль оптической линзы, собирая нити бытия в единый фокус и после распуская их уже странным, ни на что не похожим веером. Все, что пребывало вне этого веера, оставалось для гостей Фрола Захарьевича непознанной террой.
С пола послышался хриплый клекот, но хозяин даже не повернул головы. Клекот не противоречил вееру. И рука тоже не противоречила — длинная, дрожащая, протянувшаяся к миру. Теперь уже никто не взялся бы отгадать, какой отдельной засаде принадлежала эта рука: бесспорным было лишь то, что она ищет жизни и растет из кого-то отдельного.
— Жизни-то уж никакой нет, — вздохнул Фрол Захарьевич, улавливая невысказанное желание.
Рука упала, лишившись надежды и веры.
— Выпили до донышка, жизню-то, — хозяин сдвинул брови, сурово оглядывая строй пузырьков. Посуда подтянулась и сделала равнение: половина направо, половина налево.
Фрол Захарьевич почесал в затылке.
— Слышь, ребятки, — позвал он озабоченно. — У меня тут одна вещица есть… Сходите на угол, предложите. Вещь достойная…
Старик полез под матрац и вынул очередную картинку. На ней была изображена маленькая черная собачка, выполненная в стиле вольного формализма. Рисунок настораживал своей продуманной законченностью.
— Возьми, сынок… Иди, продай. Купи волосьон…
— Дед, я не дойду, — из-под ног Фрола Захарьевича донесся камышовый шорох, похожий на человеческую речь.
— Дойдешь, — уверенно возразил хозяин. — Куда ж тебе деться?
Он не различал между ведомствами, которые оставили засады. И вообще не воспринимал новоявленных сожителей как засаду, относясь к их приходу с философской всепрощающей мудростью. "Захара ждут, — думал он равнодушно. Ну, пускай". За несколько дней засада, сраженная общей бедой, сдружилась, сроднилась и спаялась, совершенно забыв о причинах своего появления в квартире. Принадлежность к той или иной стороне оказалась условностью.
В углу бормотал портативный черно-белый телевизор — единственный предмет, с которым Фрол Захарьевич не стал бы расставаться ни при каких обстоятельствах. Телевидение, когда оно только-только появилось, до того его потрясло, что к старости он так и не оправился от первого шока. И предпочел бы умереть от жаркого огня, пылающего в пустом сосуде, чем лишиться маленькой драгоценности.