Вустин начал петь какую-то песню, но тут же сбился на другое:
— Вражья записка, которую… нет, она не вражья, Раевский уронил, Саллюстий наступил… Сыплются бомбы, падает снег…
— О чем ты говоришь? Где эта записка?
Вустин неуклюже потянулся к карману, но руки его были прикручены к креслу. Мамонтов залез ему в карман двумя пальцами и ничего не нашел.
— Вот же сволочь, — проскрежетал зубами Савватий. — Ведь он, крысеныш, чистый брак в работе. А мнение имеет!
— Обучение логическому мышлению, — покачал головой Мамонтов. — А я ведь предупреждал, что весь этот колледж когда-нибудь выйдет боком. То ли дело залить формалином…
— Я тут ничего не решаю, — огрызнулся ректор.
— Ну, так скоро будете возить их на экскурсии, в Москву, — безжалостно сказал доктор Мамонтов. Он даже внешне изменился: черная челка упала на глаз, обнажились зубы, обычная ирония превратилась в грубый неразборчивый яд.
Вустин тяжело дышал и сидел уже молча, с закатившимися белками.
— Вы схалтурили с вашим Раевским, — продолжал доктор. — Слишком уж вы беспечны. Надо было обставить процедуру как-то иначе… а что в итоге? Наведались с причиндалами, пустили слезу, брякнули металлом в беспомощном блеянии… И тут же — событие, почти праздник! Затмения они, видишь ли, не видели! Как же не поглазеть!
— Хватит, — Савватий задрал рясу и сунул записку в карман полосатых брюк. — Концерт окончен? Или это у вас сеансом называется?
— Да окончен, идите, — Мамонтов похлопал Вустина по щеке. — С ним точно решено?
— Точно, — буркнул ректор. — Когда б не побег, можно было бы считать, что все сложилось удачно. Комплексная заявка, факс пришел утром. Я хотел пристроить Берестецкого, но раз уж так вышло… на ловца и зверь бежит. Правда, придется втемную, без Устроения. Недостоин Господа, глупая чурка.
— Так я позабавлюсь?
— Сколько хотите, лишь бы его удар не хватил.
— Никаких ударов. Есть данные, что немного адреналина способствует… общей биохимии, — настроение доктора Мамонтова улучшалось на глазах. Он знал, что лично ему побег не грозил ничем, это — головная боль администрации.
Отец Савватий кашлянул, харкнул в плевательницу и грузно протиснулся в дверь. Доктор присел перед Вустиным на корточки, пощупал пульс. Удовлетворившись, засвистал и стал готовить новый раствор. Пациента требовалось усыпить, и усыпить надежно. Но перед сном ему расскажут страшную сказку, какой он наверняка не слыхивал от папы-мамы. Ничего особенного! доктор весело вскинул брови. Не слыхивал не потому, почему вы подумали, а как раз из-за папы и мамы. Как же он мог от них что-то слышать, если те ничего ему не рассказывали?
Вустин засопел и дернулся. Мамонтов знал, что у него должна болеть голова и пересохнуть горло. Он разболтал в мензурке сладкий сироп и поднес к губам пациента. Вустин очнулся и испуганно огляделся. Он выпил болтушку, но продолжал молчать.
Не смеет, молодец.
— Доброе утро, — голос Мамонтова был вкрадчив. Доктор весь дрожал, предвкушая восторг откровения. — Что же ты натворил, голубчик?
"Ты" неприятно резало слух. Виноватый Вустин попытался пожать плечами.
— Как ты думаешь, что теперь с тобой будет? За организацию побега?
— Устроение, — одними губами выговорил Вустин, проговариваясь и показывая, что истинный смысл церемонии был подсознательно понятен воспитанникам.
— Дурачок, — улыбнулся Мамонтов. Лицеист с ужасом отметил, что зрачки доктора странным образом порыжели. — Но ты, как ни удивительно, прав. Господь, разумеется, не может избрать своим членом такого мерзавца. Однако выход всегда есть: вместо Господа мы устроим кого-нибудь другого.
Вустин молчал.
Мамонтов провел пальцами по его лицу.
— Сегодня пришла заявка, по факсу. Не знаешь, что такое факс? Ну, тебе ни к чему. Нужен органокомплекс. Печень, обе почки, кожа, метра четыре кишок. Какая-то шишка по пьяному делу угодила в аварию. Дело, полагаю, дохлое — там наверняка нужны и мозги, а с твоими мозгами далеко не уедешь. Но мы и их вынем. Не понимаешь?
Ответа не было.
— Золотой Фонд нации, — ответил за него доктор Мамонтов. — Именно так. Банк органов. Вас, понимаешь ли, выращивают в колбе, разводят. А после учат, натаскивают — зачем, как по-твоему? Затем, что это хоть и стоит бешеных денег, но заморозить вас еще дороже. Такой парадокс. Да и благородное воспитание облагораживает ваши внутренние органы. Мы не знаем, почему. Аристократизм — не пустой звук, он тесно связан с тщательной селекцией. Танцы, с-сука, астрохлюндия… Вот вас и дрессируют, развивают кору… Враг там, понимаешь, мамы-папы, реликвии… А этих семейных реликвий на помойке набрали, для легенды. Фотку матушки твоего приятеля я, например, притащил сам. Валялась у меня без пользы. Знаешь, какая это шкура была? Мы с ней однажды… Что?