- я не понимаю…
- например, она пишет: «я знаю, что ты может не поймешь, когда вырастишь, но я надеюсь, что смогу тебе объяснить».
- а почему таким странным языком… написала? – вышло как-то горько.
- насколько я поняла, твоя мама однажды ездила в Канаду на экскурсию с группой и влюбилась в эту страну. Хотела уехать жить. И чтобы быть ближе к своей мечте она изучала историю, культуру и язык. Оджибве или чиппева – это малочисленный народ, проживающий в Канаде и Америке. Они ввели кстати такое понятие как «тотем», поскольку поклонялись духам-покровителям и верили в прорицателей, указывающих направление пути. Язык оджибве был торговым языком и несколько сотен лет играл заметную роль в Канаде. Особенно во времена торговли с французами. Сегодня во основном на нем говорят пожилые люди, но с начала 21 века растет движение за возрождение языка и восстановление его силы как центральной части культуры оджибве.
- мило… - может мне показалось, но горечь слов усилилась.
- я могу их все перевести, если хочешь, и прислать тебе. - Максим кивнул так, словно ему больно двигать головой.
Я не собиралась нарушать его мыслительный процесс и ушла в комнату, где горел ночник. Устроилась на кровати и смотрела в потолок, ощущая затянувшиеся безмолвие перед нарастающей бурей.
Спустя минут десять послышались шаги. Максим вошел в комнату и уселся на пол, прислонившись спиной к кровати с моей стороны. И начал повествование…
Глава 11
Максим:
Когда я был маленьким, лет четырех или пяти, я как обычно играл на полу в гостиной. Мы пришли из магазина, и мама была какой-то грустной. Я бы даже сказал, взволнованной. Она долго ходила по участку, а я залез на диван и смотрел в окно. Вернувшись, она схватила меня за руку и подвела к люку в подвал, приказав спускаться по складной лестнице. Там было глубоко, сыро и холодно. Я думал мама пойдет со мной, но неожиданно крышка люка захлопнулась, подтянув за собой лестницу. И погас свет…
Время там мне казалось вечностью... Я забился в углу между стеллажами с банками. Мне повезло, что некоторые были накрыты пледом, и я мог завернуться в него.
Пожилая женщина обнаружила меня лишь к следующему утру… Я уже заметно продрог и проголодался. Слезы уже высохли. Голос охрип. Оказалось, что мы были в доме моей бабушки, бабы Вали. И с этого дня мы стали жить вместе. Больше маму я не видел, а бабушка о ней либо не напоминала, либо сразу меняла тему разговора.
Когда мне исполнилось тринадцать, бабушка умерла. И на пять лет я попал в детский дом... Вот где была настоящая борьба на выживание. Я не буду уходить в глубокие воды, но пребывание там закалило мой характер, заострив некоторые его стороны и обозначив приоритеты. Я понимал, чтобы чего-то добиться нужно узнавать законы этого мира. Школу менять не пришлось, и я стал учиться, впитывать информацию с особым рвением и энтузиазмом. Многие учителя делали бесплатные факультативы, где я мог углубить свои знания. Друзей я не завел... потому что большинство выбирают другой путь… Идти на дно меня не привлекало, хотя не буду скрывать вкус той жизни попробовал. Не знаю, может бабушкино воспитание сказалось, может еще что-то, но в четырнадцать я стал искать работу. Делал все, куда брали. Потом посоветовали поступать в университет и получать вышку. А дальше мы познакомились с Киром и пошли работать в компанию к его отцу.
- а маму – ты не искал?
- искал… все концы уходят как раз в Канаду, но точного месторасположения не обнаружили. Исполнила мечту наверно...
- а как ее зовут?
- Алена… Дёмина Алена Николаевна.
- может она убегала от кого-то, а тебя спрятала таким образом?
- все возможно… - с тяжелым вздохом Максим опустил голову.
- а можно еще вопрос?
- ну добивай – усмехнувшись, поднял на меня глаза Максим.
- а твой отец?
- даже не знаю, кто он. Однажды мы приехали с Киром в дом бабушки, надеясь найти хоть что-то о моих родителях. Перерыли все ящики, полки и кроме старых альбомов с выцветшими фотографиями ничего не нашли. Записи были эти, но непонятно что это. Мне и в голову не пришло бы, что это дневник. Мы так их и оставили.
Я захотела его погладить, просто провести ладонью по волосам. Не из жалости, нет. Как утешение… участие… что я на его стороне, хотя это была не моя война. Я поняла и предназначение ночника, и желание избежать, не соприкоснуться, не быть оставленным вновь.