— Раз уж мы заговорили о них, как там семейство Тома, Гарри? Я слышал, что увлечение Мэри Карей близится к концу.
— Да, — подтвердил Норрис. Об этом знали все, и он не раскрывал никакого секрета.
— А другая дочь, Анна? Как дела у нее с тех пор, как она покинула двор?
— Хорошо, — ответил Норрис. «Хорошо!» — какое бессмысленное определение для увертливой девчонки, которая одурманила короля Англии, довела до отчаяния Гарри Перси и не идет из головы его самого — Генри Норриса».
Чувствуя на себе странный взгляд сэра Ричарда, он поспешно добавил:
— Она в добром здравии.
«Черт подери этого парня, — подумал сэр Ричард. — Он скорее пойдет на плаху, чем выдаст имя своей матери!»
Он отказался от дальнейших расспросов. Норрис непреклонен, и ему следовало бы знать это, а не пытаться выведывать у него. Но то, что его обошли в повышении, заставило его вести себя необычно, снизив бдительность. Вздохнув про себя, он перевел разговор на другие темы.
Вслед за сэром Ричардом и сэром Генри да Тревизи покинул Длинную галерею и, спустившись по винтовой лестнице, вышел во двор. Наружное оформление господского дома производилось английскими мастерами. Оставалось всего несколько месяцев до завершения строительства, поэтому он по нескольку раз в неделю приходил на строительную площадку, не колеблясь, влезал в одну из рабочих люлек и поднимался на леса, чтобы своим опытным флорентийским взглядом оглядеть мельчайшие подробности лепки из алебастра и резьбы по камню.
Сейчас он стоял во внутреннем дворе и осматривался по сторонам, где рабочие повсюду обтесывали камни и воплощали в материальные формы его замыслы. Один из рабочих особенно привлек его внимание: парень сидел на самой высокой точке восточного крыла, он мелодичным баритоном что-то напевал, совершенно не думая о возможности упасть с такой высоты.
Несчастный случай произошел настолько быстро, что итальянец — единственный человек на земле, который мог бы прийти на помощь — на мгновение замер на месте. Казалось, песня и вскрик слились в один разрывной звук, когда веревка лопнула и несчастный парень рухнул на мостовую двора, переломав все кости и скончавшись на месте, как раздавленный муравей.
События нескольких последующих минут будут всплывать в памяти да Тревизи до его смертного часа. Он действительно никогда не забывал их — до самой своей смерти. Когда, старый и увенчанный лаврами, он умирал на руках молодой женщины, на которой в конце концов женился, он вновь увидел происшедшее, и последним его словом, произнесенным на земле, было «Талифа!».
Он пустился бежать к каменному зданию хотя с того места, где стоял, можно было понять, что у рабочего сломана шея и помочь ему ничем нельзя, — и уже на бегу да Тревизи почувствовал, как у него стучит в ушах, а в глазах темнеет, будто он вот-вот потеряет сознание. Зодчий подбежал к мертвому человеку, и затем ему показалось, что он вошел в туннель. От замка Саттон остались лишь неясные контуры, а вокруг не было ничего, кроме него самого и трупа, возле которого он опустился на колени, и этой странной светлой пустоты, в которой он оказался. Подняв взор от лица умершего мужчины, губы которого еще хранили песню, которую тот пел, всего в нескольких футах от себя он увидел девушку. Казалось, она тоже только что вошла в туннель, ибо она выглядела столь же пораженной, как и да Тревизи, увидевший ее. У нее были длинные прямые темные волосы, и она была одета в нечто, показавшееся итальянцу похожим на тунику греческого мальчика: ее ноги были оголены до бедер. Они с ужасом смотрели друг на друга, не говоря ни слова. У нее на шее висело золотое ожерелье, образующее буквы. Итальянец с трудом прочитал незнакомый шрифт.
«Т-А-Л-И-Ф-А. Талифа».
Он должно быть произнес это вслух, потому что она воскликнула:
— О Боже, кто Вы? Поль!
И как бы из-под свода эхом прозвучало:
— Что?
— Посмотри. Ты видишь?
— Вижу что? Там ничего нет.
— Талифа! — позвал да Тревизи, но в тот момент, когда она открыла рот, собираясь вскрикнуть, он потерял сознание и упал лицом вперед.
В такой позе Ричард Вестон и нашел его: лежащим над мертвым каменщиком в глубоком обмороке. Они с Норрисом внесли его в замок, в маленькую спаленку, которую архитектор меблировал для себя. Он все еще находился в полуобморочном состоянии, когда несколько часов спустя они уехали верхом в Лондон, оставив зодчего на попечении врача, которого спешно вызвали из Гилдфорда.
Прошло два дня, прежде чем итальянец пришел в сознание, и ТО только после того, как доктор Бартон в полном отчаянии влил ему в рот несколько пинт воды из родника Святого Эдуарда. Врач был родом из этих мест и знал древнюю легенду о ее целебных силах. Обычно полный энтузиазма, да Тревизи, отдохнув несколько дней, передал работы в поместье Саттон в руки старшего подмастерья Карло из Падуи и отправился в путь, никому не сказав куда он едет, и не комментируя свою загадочную болезнь. Он ехал весь день и всю ночь, остановившись только раз, чтобы сменить лошадей, а прибыв в Лондон, тотчас направился к дому на Кордвейнер-стрит, стоявшему рядом с постоялым двором под названием «Священный Агнец». Слуга, отворивший дверь, сказал: