— О, Боже милостивый, — прошептала Кэтрин, сжимая руку Джоан, — неужели это потница?
— Нет, у нее нет ни болей, ни жара. У нее лихорадка — озноб до самых костей. Но все же нам следует позвать доктора Бартона.
— Кэтрин, Кэтрин, — слабым голосом позвала ее мать.
— Да, мамочка, я здесь.
Она подошла и села на кровать. Но леди Вестон, несмотря на болезнь, испуганно приподнялась, увидев фигуру в черном бархате.
— Что? Уже в трауре по мне? Это всего лишь лихорадка, девочка. Почему ты такая мрачная?
— Я подумала, что это платье солиднее.
Леди Вестон замотала головой, откинувшись на подушки.
— Сколько усилий было приложено, чтобы сшить тебе три новых наряда, а ты влезла в платье двухлетней давности. Я не понимаю тебя, Кэтрин. Ты…
Но ее речь прервал изнуряющий озноб лихорадки. Кэтрин положила руку на лоб матери и почувствовала испарину.
— Мама, — решительно произнесла она. — Я посылаю за доктором Бартоном. А пока он не придет, укройся потеплее и лежи спокойно, и пусть Джоан принесет тебе горячую грелку.
Леди Вестон попыталась сесть.
— Но как же сэр Роджерс? О, хуже не придумаешь. Мне не следовало писать это письмо. Бог меня наказал.
Внезапно Кэтрин ощутила прилив решительности.
— Чепуха, мама. Ты написала по доброте душевной, а за это никого нельзя осуждать. С сэром Джоном все будет нормально. С твоего разрешения я возьму на себя роль хозяйки до твоего выздоровления.
Леди Вестон закрыла глаза.
— Да, да, я тебе разрешаю. Возможно, это и к лучшему. Так он увидит, какой хорошей женой ты будешь для его пасынка.
Кэтрин сделала реверанс. Считалось неразумным целовать больных. Ибо все знали, что малейшая инфекция может перерасти в серьезное заболевание и, как пожар, охватить всех домочадцев. Даже простуда может свести в могилу, если не принять всех мер предосторожности.
Но сейчас было не время раздумывать, возникли более важные проблемы. Прежде всего она отправила Тоби в Гилдфорд за доктором Бартоном, а затем послала Жиля Коука в комнату сэра Джона Роджерса спросить, не желает ли тот встретиться с ней в Длинной галерее.
Джон Роджерс, стоя в тени у входа, молча наблюдал за сидящей у окна галереи девушкой добрых минут пять, прежде чем заговорить. На мгновение лицо плута стало сосредоточенным и серьезным, когда он смотрел на золотистую головку, нежные черты лица, изящную обворожительную фигурку, руки, как у ребенка, теребящие бархатное вечернее платье.
«Мне не следует причинять ей вред», — про себя решил он.
Он мягко обратился к ней из полумрака.
— Мадемуазель Кэтрин, вы звали меня?
Она испуганно вскочила и сделала реверанс.
— О, сэр Джон! Я не видела, как вы вошли. Извините меня.
Он двинулся по направлению к ней. Вечерний свет освещал его лицо и падал на светлые глаза так, что они, казалось, сияли. Сегодня вечером он надел серебристый камзол, инкрустированный поддельными бриллиантами. Ничто не могло бы создать большего эффекта. Кэтрин, еще с обеда чувствовавшая странное состояние в груди и онемение в пальцах, сейчас ощутила еще и тяжесть внизу живота. Она безмолвно уставилась на него, и на ее лице любой мог бы прочесть явное восхищение.
Он очень тихо засмеялся.
— У вас такой вид, как будто вы увидели призрак, мадемуазель.
— Нет… я… это… я подумала, как ваша манера одеваться привела бы в восторг моего брата, — запинаясь, произнесла она.
— Я бы сказал, что истинный вкус присущ и его сестре, если это не прозвучало бы с моей стороны самодовольно. Но истинная правда, что ваша одежда подчеркивает вашу красоту. Сначала красное, теперь черное — явно драматический выбор.
Кэтрин не находила, куда отвести взор. Кровь стучала у нее в висках, а щеки полыхали.
Она пробормотала было избитую фразу:
— Вы оказываете мне слишком много чести… — А затем стала смотреть в окно, сосредоточив внимание на каком-то невидимом объекте за деревьями.
Лицо пройдохи снова смягчилось, и он сказал как ни в чем не бывало:
— Но вы зачем-то звали меня, мадемуазель Кэтрин? Произошло что-нибудь важное?
— О да, конечно. Речь идет о моей маме, сэр Джон. У нее лихорадка. Я послала за врачом из Гилдфорда. Она просит простить ее, что не может уделить вам внимание сегодня вечером.
Он принял сострадательный и задушевный вид.
— Я думаю, что лучше всего мне уехать, — с притворной печалью сказал он. — Я буду только мешать вам. Я завтра же уеду.
Ее глаза взволнованно заблестели, когда она ответила: