Теперь он лежал в лихорадке, постоянно потягивая напиток и вспоминая, как его мать ходила бесстрашно среди больных и умирающих, вливая им в рот свою травяную настойку, когда потница охватила их маленькую деревню в Норфолке. Он знал, что должен продолжать пить и пить. Знал, что, даже если его рука едва сможет поднять кувшин, он не должен допустить обезвоживание организма, так как это грозило неминуемой гибелью.
Весь тот день он боролся за жизнь, хотя в какой-то момент настолько ослаб, что потерял сознание и его рука, протянувшаяся за питьем, соскользнула на край кровати. И в этот момент к нему пришла мать.
— Захарий, — сказала она. — Проснись!
Он открыл глаза и нисколько не удивился, что видит ее. Она ничуть не постарела, а в ее светлые волосы был вплетен венок из незабудок, как маленькая корона.
— Захарий, — повторила она, — ты слышишь меня?
— Да, мама.
— Ты должен пить, малыш.
Она называла его так, когда он был совсем маленьким, и он подумал, знает ли она, что теперь он уже совсем взрослый мужчина, знает ли она, что сама умерла и пришла из тех мест, где отдыхают вечно, потому что ее сын был очень близок к смерти.
Он почувствовал ее руку, как легкое прикосновение зимы, на своей шее, когда она приподняла его голову и помогла ему пить. Все в комнате становилось туманным, и темнота сгущалась над ним. И вдруг он слегка приподнялся над постелью и увидел свое тело, которое лежало, как покинутая оболочка.
— Я умер, мама? — спросил он.
— Нет. Но ты очень близок к этому. Тебе нужно бороться, чтобы вернуться к жизни. Но прежде я тебе кое-что покажу.
И так же четко, как если бы он был в этой комнате, Захарий увидел своего отца — герцога Норфолка, истекающего потом и задыхающегося.
— О Боже, — воскликнул он. — Я должен поспешить к нему.
— Захарий, до этого еще две недели. У тебя есть время набраться сил для путешествия. Но прежде ты должен преодолеть пространство между собой и своим телом. Возвращайся!
Он собрал всю свою волю, но был слишком слаб.
— Я не могу.
— Ты должен, Захарий.
Он взглянул на нее, увидел голубые глаза, светящиеся неистовым огнем. Он вложил свою квадратную сильную ладонь — так похожую на ладонь отца — в ее замерзшие пальцы и был поражен силой, с которой она сжала его руку, когда стала тащить его вниз по направлению к его телу, к его оболочке, к той штуковине, которая когда-то была им самим и которая, как он смог разглядеть уже становилась мертвенно бледной.
— Я не хочу, — закапризничал он.
— И пусть твой отец умирает, не дождавшись твоей помощи?
Теперь он слышал громкие удары и понял, что это бьется его сердце. Мать прикоснулась губами к его губам и исчезла.
Через два часа доктор Захарий проснулся в ознобе. Жар прошел, потница отступила. Приподняв голову, он допил последний глоток напитка, завернулся в одеяла и впервые уснул нормальным спокойным сном. Закрывая глаза, он подумал, что был в бреду и мать приснилась ему, но на следующее утро, когда, ослабший, как исхудалая бездомная кошка, он поднялся с кровати, чтобы переодеться, то нашел на полу незабудку — она действительно приходила!
С этого момента Захарий методически занялся восстановлением сил, чтобы отправиться как можно быстрее в Норфолк. И хотя он знал, что его отец не может умереть — разве не ему было пред начертано судьбой прочесть смертный приговор Анне Болейн? — тем не менее он не мог позволить ему страдать. Он должен отправиться в Кеннингхолл как только будет в состоянии сидеть верхом.
Глупая девчонка, которая была у него в служанках, убежала из дома, едва только увидела, что у него начинается потница, и, конечно же, решила не возвращаться. Итак, он был вынужден все делать сам, что оказалось очень нелегким делом в его ослабленном состоянии. Однако пожилая женщина из «Святого Агнца», прослышав, что «колдун» заболел потницей, как-то робко постучала в дверь — скорей всего, чтобы убедиться, жив он или умер — и одарила его беззубой улыбкой искренней радости, когда он предстал перед ней в дверном проеме, бледный и измученный, но явно поправляющийся.
В тот же день старушка прислала ему пирог с крольчатиной и по блюду горячей плотвы и свиных ножек, сыр и вино. И, хотя он не смог съесть большую часть этого, на следующее утро он почувствовал, что аппетит вернулся к нему, и позавтракал селедкой и элем. В середине дня он поел устриц, говяжье ребро и бараньи ножки, вечером поужинал каплуном. На следующий день он оплатил ее счет и еще дал хорошие деньги, чтобы она сделала уборку в его доме, пока он будет в отъезде. Упаковывая в дорожную суму травы и медикаменты, которые могли ему понадобиться для отца, с чувством, близким к тому, что ощущает вышедший на волю узник, он слушал цоканье копыт своего коня, которого вывели из ближайшей конюшни и теперь запрягли.