— Пусть он принимает это лекарство три раза в день. Оно не поможет вылечить болезнь, но облегчит боль. По мере приближения конца я буду делать микстуру более сильной.
«Боже, какой он бессердечный человек, — думала Анна. — Он говорит о смерти, как другие об окончании визита. Хотя через сто лет, — размышляла она, — кто будет знать обо мне? Кому до этого будет дело? И хотя Жиль Гилдфорд, больше известный как Шут, доставлял удовольствие множеству людей своими проказами и песнями, его не будут помнить и оплакивать те, кто еще не родился. О, насколько достойно жалости все наше существование».
— …И пусть он лежит в постели, — продолжал наставлять доктор. — Чем больше он отдыхает, тем медленнее будет распространяться болезнь. Его карьера шута окончена, я думаю, навсегда. Вам следует обзавестись новым.
— Да, — машинально ответила она, — я скажу мужу.
— Он в Кале?
Прежде чем покинуть дом больного, доктор Бартон переключился на светскую беседу, как это было принято у всех практикующих врачей.
— Нет, его казначейство завершилось в Михайлов день. Разве вы об этом не слышали?
— По правде говоря, нет, леди Вестон; я так редко бываю у вас. Закаленная семья.
Она слабо улыбнулась в ответ на это замечание, но все ее мысли были заняты Жилем.
— Он сейчас помощник казначея Англии и вернулся ко двору.
— Да?! Большая честь для сэра Ричарда. Пожалуйста, передайте ему мои поздравления. Его государственный ум еще пригодится Англии. Мы живем в неспокойные времена.
Даже сельские врачи вроде Бартона знали, что посланец папы кардинал Кампеджио прибыл в Англию прошлой осенью рассмотреть дело об аннулировании брака короля. Хотя доктор не был дворцовым политиком и не имел опыта в государственных делах, ему тоже казалось, что кардинал получил инструкции от начальства по затягиванию дела. Потому что только теперь, летом 1529 года, наконец-то собрался на сессию легатский суд. Более того, по слухам, миледи Болейн была отправлена на временное проживание в замок Гевер в подавленном настроении. Доктор Бартон язвительно улыбнулся. Чего только не сделает мужчина, побуждаемый желанием владеть женщиной. Интересно, если король добьется желаемого и женится на миледи Анне, почувствует ли он на брачном ложе разницу между ней и нынешней королевой? Конечно, тоньше, моложе, жизнерадостней. Но действительно ли — другая?
— Вы заедете к нам на следующей неделе, доктор? — спросила леди Вестон.
— Если вам это будет приятно, мадам. Но для него я действительно ничего не могу сделать.
После отъезда врача она с большой тяжестью на сердце вернулась в свою гостиную во флигеле Привратного дома. Невозможно было представить поместье Саттон без Жиля. И, тем не менее, его странная слабость в последние дни приучала к мысли, что придет день, когда им придется обходиться без него. Но только не так чудовищно быстро — он ведь был еще совсем не старым. Его лицо ничуть не изменилось с того дня, когда она впервые увидела его, хотя все люди с морщинистыми, уродливыми лицами кажутся не имеющими возраста. Ей всегда казалось, что Жиль не менялся с детства. И образ маленького мальчика с яркими голубыми глазами, выдающимися вперед зубами и волосами, подстриженными «под горшок», вызвал ее улыбку, несмотря ни на что.
Стук в дверь заставил ее вздрогнуть, ибо мысли ее унеслись далеко: она снова была в парке Саттон невдалеке от руин усадьбы летним днем восемь лет назад. Именно тогда она впервые увидела странную фигуру, выходящую из леса с котомкой за спиной. Жиль, странствующий актер, цыган-балагур, пришел поглазеть на новых хозяев усадьбы.
— Войдите, — отозвалась она.
Это был он. Одетый и поднявшийся с постели, лицо того же ужасного землистого цвета, каким оно было все эти последние месяцы. Но при этом он пытался широко улыбаться.
— Жиль! — уговаривающим тоном произнесла она. — Что ты делаешь? Доктор Бартон строжайше велел тебе отдыхать, чтобы… быстрей поправиться.
Его лицо моментально превратилось в маску, лишенную какого-либо выражения, как всегда бывало в случаях затруднений. Только на этот раз в глубине его глаз сохранилось «пусть-будет-так-если-вам-это-нравится».
— Понимаете, миледи, — сказал он. — Мне очень трудно лежать неподвижно, как бы удобно ни было. Я по своей природе — беспокойное существо и, по правде, более несчастен, когда лежу, если, конечно, не пьян и не сплю, чем, когда стою. Поэтому, если миледи разрешит мне сидеть, когда я устаю…
Недовольная своей несообразительностью, Анна указала ему на стул напротив себя.