Все присутствующие в зале встали, когда проковылял кардинал Кампеджио. Маленький итальянец с длинной белой гривой и столь же белой бородой, резко контрастирующими с ярко-красной сутаной, смотрелся как карикатура. Его хромота, вызванная подагрой, сделала смешной фигуру, которая должна была быть преисполнена величия. Ричард впервые подумал, а не была ли болезнь еще одной дипломатической уловкой для замедления судебных процедур — он был убежден, что необычайно медленное путешествие Кампеджио в Англию и последующие семь месяцев задержки судебного разбирательства полностью соответствовали плану, разработанному в Риме. Впрочем, взглянув на кардинала вблизи и увидев его распухшие суставы, покрасневшие веки и усталые глаза, он понял, что это не было игрой, просто настоящая болезнь хорошо вписалась в общий процесс затягивания процедуры. Было ли то полководческим ходом со стороны папы — прислать кардинала со столь тщедушным здоровьем?
Король, видимо, наблюдал за всем из дальнего конца зала, потому что, как только Кампеджио дошел до своего места, загремели фанфары и Гарри, вышагивая так, чтобы даже своей бодрой походкой подчеркнуть физическое убожество легата, пересек зал суда и занял свое место на возвышении. Еще не улеглась обычная сумятица, все рассаживались, но король, выглядящий более беспокойным, чем когда-либо на памяти Ричарда, уже махнул рукой в перстнях проктору[4], предлагая начинать.
Поднявшись, проктор произнес:
— Милорд легат, все показания по данному делу были заслушаны. Каково ваше решение?
Он сел на место, и в зале воцарилась мертвая тишина, пока кардинал с трудом выволакивал свое тело из кресла.
— Ваша Светлость, милорды, джентльмены, — сказал он на хорошем и размеренном английском, — сегодня в Риме начинаются каникулы, поэтому я не могу продолжать слушание. Я откладываю рассмотрение этого дела до первого октября. Спасибо. — И он упал назад в свое кресло при оглушающей тишине. Ричард Вестон просто не поверил тому, что только что услышал, и было совершенно очевидно, что вообще никто в этом переполненном зале ничему не поверил.
Затем последовал ответ. С побелевшими губа ми король поднялся со своего места, и какую-то долю секунды Ричарду казалось, что он готов ударить кардинала; но даже не взглянув на него и ни к кому не обращаясь, Генрих стремительно вышел из зала и исчез из виду. С его уходом прорвалась лавина криков: «Нет, нет!» и «Дайте нам решение!»
И над всем этим раздался могучий голос герцога Саффолкского, сопровождаемый ударом кулака по столу:
— Святой Боже, теперь я понимаю, что старая поговорка верна: кардиналы и легаты никогда не приносили пользы Англии. — И он вышел следом за своим родственником-королем.
Не обращая внимания на волнение в зале, свита Кампеджио спокойно занялась сбором своих бумаг и вещей. Но, в отличие от легата, заметил Ричард, кардинал Уолси сидел мертвенно бледный, с головой, резко склоненной на грудь. Несмотря на хаос, Ричард успел увидеть Рочфорда, или Болейна, как он все еще называл его про себя. Тот был белым, как мел. На мгновение сэр Вестон позволил себе понаблюдать за игрой человеческих страстей. Он усмехнулся.
Кружок Фрэнсиса собрался вокруг Георга Болейна, выказывая ему сочувствие за сегодняшнее поражение. Сэр Генри Норрис и маркиз Экзетерский уже спешили, чтобы догнать короля. Но Ричард, который не торопился никуда уходить, посмотрел еще раз на крошечного подагрика, который вызвал столь бурную реакцию. Играла ли на его губах легкая улыбка, или то была гримаса боли? Ричарда ничто не восторгало так, как холодность, а в этом кардинал был большим мастером. Прихрамывая, он вышел, всем видом давая понять, что абсолютно ничего не произошло. Никто и никогда бы не подумал, что он только что с триумфом и безмерным небрежением поверг противника Римской церкви.
Ричард поймал себя на мысли: «Так тебе и надо, выскочка», — когда Томас Болейн, задыхаясь от ярости, подошел к своему сыну.
Вестон был настолько погружен в свои мысли, что не заметил, как к нему подошел граф Норфолк, и вздрогнул, услышав голос за спиной: