Она с трудом прошептала:
— Моя семья?
Но он то ли не расслышал, то ли не захотел услышать. Все с той же ужасающей усмешкой на лице он сказал уже спокойно:
— Давайте поговорим о вас, Эдит. Вам надлежит удалиться в монастырь. — Она молча посмотрела на него. — В монастырь… Чтобы провести оставшуюся жизнь, молясь и очищая душу от похотливых мыслей.
— Пусть Один простит вас, Эдуард. — Слова непроизвольно сорвались у нее с языка, но он тут же ухватился за них.
— Один! Пусть единственный истинный Господь Бог простит вас. Вы удалитесь в христианскую обитель и останетесь там до самой смерти. До конца жизни вы каждый день будете коленопреклоненно молиться.
— С вашей стороны было б милосерднее приговорить меня сразу же к смертной казни.
— Вы предпочитаете смерть молитве?! Это говорит истинное отродье Годвина.
Он повернулся, чтобы уйти, но она крикнула ему вслед:
— Да! И горжусь, что ношу это имя. По крайней мере, они — полноценные мужчины.
Она произнесла самые жестокие слова в своей безупречной жизни и увидела, как он вздрогнул. Эдуард развернулся, и она никогда не видела его таким напряженным. Он весь кипел от гнева, хотя внешне оставался холодным, но угрожающим.
— За это я еще сильнее накажу вас, — произнес он. — Вы будете лишены всего имущества, земель и титула. У вас не останется ничего, кроме одежды, которая на вас.
Он подошел к двери.
— Надеюсь, я больше никогда не увижу вас, — заявил он.
Через несколько минут пришли слуги и в сундуках унесли все ее украшения и одежду. Она умудрилась в прическе спрятать только два кольца — одно с большим драгоценным камнем, другое — «волшебное». Оно было подарено ей при рождении горячо любимой тетушкой Эстрит, сестрой короля Кнута. Оно выглядело весьма странно — отлитое из бронзы с зеленым камнем неправильной формы, и на нем еще оставались следы зубов Эдит (она кусала его, когда у нее резались зубки). Существовало фамильное предание, что оно было подарено их предку Свейну Форкабеарду королем эльфов и что оно наделено могущественными чарами. В детстве Эдит носила его на цепочке на шее, так как для пальца оно было слишком велико. Пряча его, она подумала: «Даже сейчас я совершаю поступок, который возмутил бы Эдуарда. Как ему была бы ненавистна мысль, что я храню талисман».
И вот теперь под проливным дождем она направляется в саттонский лес просить и умолять. Эдит не стала бы волноваться из-за себя, но от своих служанок она узнала, что битвы между королем и ее отцом не было: графы, не имевшие отношения к ссоре, просто отказались сражаться с другими англичанами. Никто не хотел гражданской войны, поэтому Эдуард и Годвин были вынуждены разойтись.
— Но что с моим отцом и братьями?
— Изгнание, госпожа. Они должны в течение двух дней покинуть Англию навсегда.
И одно кольцо Эдит ушло на подкуп. Первую часть пути они проплыли по Темзе, но теперь пересели на лошадей, и начальник эскорта, претендующий на королевское кольцо с рубином, возглавил отряд, направляясь к охотничьему домику короля в лесу Саттон в графстве Суррей.
Там обитали красивые рыжие олени, а Эдуарду ничто не доставляло такого удовольствия, как пребывать в окружении своры лающих гончих, пока несчастного преследуемого зверя не убивали. Эдит справедливо полагала, что охота являлась единственным средством вызвать у ее мужа хоть какое-то возбуждение. При одном только взгляде на коня или гончую он мгновенно преображался, почти замирал от восхищения, а при виде раздевающейся жены он торопился уйти молиться.
— Трогательное, необычное создание, — подумала она, поразившись, что еще может после всего, что он сделал, испытывать к нему жалость. Но это было так — любовь и ненависть переплелись навечно — колесо совершило полный оборот.
Между отяжелевшими от дождя деревьями показался просвет, и Эдит увидела поляну, на которой был построен охотничий домик. Она подумала, там ли ее муж, или он, застигнутый бурей, со своими егерями и собаками укрылся где-то в лесу. В любом случае она намеревалась дождаться, пока увидится с ним лицом к лицу. Ей больше нечего было терять. Эдуард не привык приговаривать к смертной казни — изгнание было у него крайней мерой наказания, так что хуже не будет ни ей, ни Годвину, ни братьям. Пусть настанет ночь, а затем утро: она может ждать годы.
Едва они приблизились к сводчатому каменному строению, начальник эскорта поднял руку, и отряд в беспорядке остановился. Начальник слез с коня и поклонился Эдит, при этом с его шляпы потекла вода, попав ему на лицо.
Эдит охватило нелепое, истерическое желание расхохотаться, но она подавила его.