— Salom arepo lemel opera molas![6] — И стал пробиваться к Анне, чтобы встать около нее.
— Рисуйте пентаграммы, — приказал он, передавая ей свой нож, и увидел, как она мигом поняла, что он имеет в виду. У него не было времени размышлять об этом, потому что он раскидывал ветви вербены между двумя кругами, постоянно отбиваясь от ударов.
— Уйдите, изыдите, силы зла, — повторил он вновь, но безрезультатно. Вихрь продолжался, пока он пробирался к безопасному месту возле Анны, которая в полуобморочном состоянии находилась в самом центре нарисованных четырех пентаграмм. Встав рядом и поддерживая Анну под руки, он отдавал себе полный отчет в том, что становится свидетелем дьявольского неистовства самых разнузданных сил, и если кто-то из них отважится покинуть созданное им укрытие, то мгновенно умрет. И, каким бы ни был он могущественным и сильным, он не знал, что ему делать. Его магическая сила была недостаточна, чтобы противостоять разбушевавшемуся неистовству злых сил.
Стулья разбивались о стены, а стол приподнялся в воздух и затем с оглушительным грохотом упал на пол. Захарий никогда раньше не испытывал ужаса, но сейчас ощутил это чувство. Он замкнул круг кинжалом после того, как вошел в него, так как знал, что, какой бы ни был сильный вихрь, ничто их не заденет здесь, но он не в силах был что-то предпринять, он мог только наблюдать, как темные силы грозят уничтожить все в комнате.
— Придите, помогите, силы добра, — с отчаянием снова произнес он и вдруг, к своему ужасу, увидел, что дверь приоткрывается.
— Джейн, не входи! — Завопил он. — Ради Бога, не входи! — Но было уже поздно. Его жена стояла в дверях с широко раскрытыми от страха и удивления глазами, а на руках у нее была отбивающаяся и кричащая Сапфира.
— Убери ребенка. Уходи! — снова закричал он, в то время как комнату заполнило большое облако зловещего зеленовато-желтого цвета. Но Джейн стояла как прикованная, она открыла рот, чтобы закричать, но от ужаса слова застряли у нее в горле. Руки ее ослабели, и ребенок вывалился на пол и пополз среди разбитых склянок и рассыпанных вербен, в беспорядке разбросанных по всей комнате. Казалось, девочку не пугают летающие вокруг нее предметы, и Захарий увидел, что дочь протянула свои крохотные ручки и начала играть с вербеной.
— Сапфира! — окликнул он. Она услышала его, беспомощно стоящего в магическом круге, и посмотрела — эти глаза показались ему страшно знакомыми. Она слегка улыбнулась в ответ и отчетливо произнесла, ни к кому не обращаясь:
— Убирайся. Потом она сунула свой маленький пальчик в укроп и написала: «JHS+». Внезапно наступила полная тишина, и зловещая книжка, тлевшая на полу на том же самом месте, вспыхнула пламенем и исчезла. В последовавшем оглушительном безмолвии Захарий посмотрел на дочь и поклонился. Это был поклон подмастерья мастеру, признание превосходства. Он понял, что стоит перед силой, самой могущественной из всех.
* * *Из-за того, что Роза находилась в положении, Фрэнсис настаивал, чтобы она совершала свой переезд из Морсби в Виндзор — куда двор переехал на сезон летней охоты — на носилках, а он будет скакать верхом рядом с ней. Она немного поворчала, потому что была отличной наездницей, но его взгляд, выражавший неподдельное беспокойство, когда он убеждал ее: «Но, любимая, это ради нашего ребенка», — так растрогал ее, что она уступила и они просто выехали на два дня раньше, чем обычно.
— И сразу же скажем леди Анне, что ты хочешь оставить ее свиту.
Но при этих словах на лице у Розы появилось решительное выражение, с которым Фрэнсис познакомился уже очень хорошо.
— Нет еще, дорогой, моя полнота не так заметна. Я останусь при дворе до тех пор, пока живот не станет выглядеть неприлично.
— Но почему? Ты любишь поместье Саттон. Почему бы тебе не отдохнуть там, пока не родится ребенок.
— Потому что мне нравится быть при дворе летом — на охоте, на выездах. Я оставлю двор осенью.
— Я не понимаю, — сказал Фрэнсис.
Они прибыли в Виндзорский замок и опять оказались в том самом улье сплетен и слухов, в который превратился не только английский двор, но и другие королевские дворы Европы. Королева Екатерина располагалась в своих апартаментах со свитой, леди Анна — в своих, а король, более напряженный, чем обычно, метался между двумя покоями. Его самые старые слуги не могли вспомнить, чтобы он когда-нибудь раньше бывал в таком состоянии. Однако и в самой Анне Болейн Роза сразу заметила перемену. Эти глубокие, таинственные глаза приобрели новое выражение, в котором был и вызов, и что-то еще, непостижимое. Роза задумалась об этом, когда в первое после возвращения из Морсби утро доставала бархатный охотничий плащ госпожи.