Его словно услышали – за дверью раздались знакомые шаги. Едва слышно щёлкнул замок, и в комнату вошёл Ральф, аккуратно прикрыв дверь за собой. И остановился, пристально глядя на своего птенца. По его лицу ничего нельзя было прочесть, и именно это заставило Даниэля ещё больше занервничать. Пауза затягивалась, и Даниэль не выдержал первым:
– Ральф, понимаешь… Я получил письмо от Пауля… от моего брата. Он пишет…
– Что у вашего отца инсульт, знаю, – перебил Штейман. – Я его прочёл. Ты правильно рассудил, что я бы не отпустил тебя на встречу к нему, по крайней мере, сейчас. И, разумеется, ты бы перестал уважать сам себя, если бы хотя бы не попытался… Глупо, Даниэль. Но о степени твоей глупости поговорим позже, а пока скажи-ка мне вот что: ты кого-нибудь убивал прошлой ночью?
– Нет.
– Подумай как следует и ответь мне ещё раз. Ты. Кого-нибудь. Убивал?
– Нет, – Даниэль сглотнул. – Никого.
Ральф шагнул вперёд и опустился на край постели, по-прежнему глядя Фёрстнеру в глаза. Теперь их лица были на одном уровне, и под этим выворачивающим на изнанку взглядом Даниэль чувствовал себя очень неуютно.
– После твоего побега полиция Эйкендорфа нашла три трупа. Все эти люди были убиты в ту же ночь, и над всеми явно поработал вампир. Ты имеешь к этому отношение?
– Нет.
– Ты что-нибудь об этом знаешь?
– Ничего.
– Что ж… – Ральф помедлил ещё немного. – Ты не врёшь.
Он наконец отвёл взгляд, и Даниэль перевёл дух. От вопроса, почему Мастер так уверен в его правдивости, он благоразумно воздержался.
– Должен сказать, что твоя глупость будет иметь серьёзные последствия. Наши законы, как тебе уже должно быть известно, крайне нетолерантны к тем, кто вольно или невольно выдаёт наше существование непроверенным людям. И будет очень трудно доказать, что ты не имеешь к этим убийствам отношения.
– Но ведь в Вольфене ты особо не скрывался.
– Одно дело – просто драный труп, – раздражённо отмахнулся Ральф. – Совсем другое – труп с явными следами укуса на шее. Ни ты, ни я в Вольфене не оставили столь чётких свидетельств существования вампиров. Нам остаётся только уповать на царящий сейчас скептицизм. Но даже если он восторжествует, смягчающим обстоятельством суд это не сочтёт.
– Будет суд? – тихо спросил Даниэль.
– Да, и весьма скоро. Ты выбрал поразительно подходящее время – когда все главы Кланов уже собрались или вот-вот соберутся в Эйкендорфе. Так что у тебя есть лишь несколько дней, готовься.
– А почему они собрались?
– Это не имеет отношения к делу. Свидетелей нет, полиция будет расследовать долго, так что я бы на твоём месте помолился, чтобы случилось какое-нибудь чудо, и истинный убийца нашёлся сам собой.
– И что со мной будет?
– Если тебя признают виновным, тебя уничтожат.
Даниэль подавленно молчал. Потом спросил:
– Так презумпции невиновности у вампиров нет? Доказательной базы, адвокатов?
– Если речь идёт о вампирах, проживших хотя бы лет пятьдесят, то без веских доказательств их ни в чём не обвинят. Но птенцы часто бывают… нестабильны. Так что большинство придерживается точки зрения, что лучше уничтожить невиновного, чем рискнуть и оставить жизнь тому, кто может стать причиной гибели всех. У нас ведь нет ни тюрем, ни психушек. Вампира по многим причинам трудно запереть в четырёх стенах и слишком затратно – постоянно охранять. Защитником же могу выступить лишь я, как твой Мастер, если захочу, конечно, – Ральф сделал паузу, но Даниэль сжал губы, усилием воли воздержавшись от вопроса. – Да, я захочу, но я не всемогущ. Кстати, это одна из причин, почему от птенцов требуется беспрекословное подчинение. Потому что вы слишком легко можете наделать фатальных глупостей.
– Прости…
– Я-то прощу, а вот они… – Ральф поднялся. В его кармане замурлыкал ай-фон, вампир вытащил его и поднёс к уху:
– Да? Да, я, а кто же ещё?.. Что?!
Подсвеченная жёлтыми прожекторами Фрауэнкирхе напоминала Грете огромный свадебный торт. Высоченные окна, огромный купол, башенки по углам… Церковь парила над площадью и, несмотря на свои размеры, не подавляла, а восхищала. Хотя уже близилась полночь, машины ещё временами проезжали по брусчатой, как и во всём центре города, мостовой. Вот пешеходов почти не было, и Грета чувствовала себя одинокой, когда, оставив автомобиль на другой стороне, пересекала большое открытое пространство. Было светло, словно не под открытым небом, а в зале. Другие дома вокруг площади подсвечивались не хуже, нижние окна светились сами, и низкие облака отражали жёлтовато-красный свет.