Боярышня долго крепилась, наконец не выдержала.
— Пойду полежу немного, — сказала она, — голова что-то сильней разбаливается.
— Поди, поди, приляг, голубушка, — посоветовал ей и жених.
Василиса Фоминишна словно обрадовалась.
— Да, да, тебе беспременно прилечь надо. Да ты не торопись подниматься, хорошенько отлежись. Дай-кась, я пойду с тобой, укутаю тебя одеяльцем.
— Стало быть, мы с тобой вдвоем сегодня будем беседовать! — сказала боярыня, проводив падчерицу в ее горницу и обращаясь к Марку Даниловичу, — Чай, тебе скучно со мной будет?
— Почему ж скучно? Вишь, ты какая говорунья!..
— Болтаю зря, из пустого в порожнее переливаю. Знаешь ведь, надобно нам перекусить.
— Уволь, Василиса Фоминишна!
— Нет, беспременно — за питьем-едой и беседушка будет лучше. Только как быть? Холопок нет, придется нам самим на стол собирать.
— А что ж, я рад послужить.
— Так пойдем хозяйничать, — со смехом сказала боярыня.
Перекидываясь шутками, смеясь, они накрыли стол, уставили его яствами.
— А ты — добрый хлопчик! — шутливо промолвила Василиса Фоминишна.
— Рад постараться, боярыня! — в том же тоне ответил Марк.
— А за старанье награда нужна… На-ка, выпей!
С этими словами она взяла стоявший на столе отдельно от прочих кубок, налила его доверху медом и подала Марку.
— Смотри, осуши до капли! — добавила она.
— За твое здоровье, боярыня, — сказал он и осушил кубок.
— Ух, какой мед крепкий! Ажна дух захватило, — промолвил боярин, ставя пустой кубок обратно на стол.
— Старый медок, — проговорила Добрая. Глаза ее сияли. — Теперь закусим… Я, признаться, есть изрядно хочу. А ты? — продолжала она.
— Так себе, не очень.
— Так я тебя угощать стану, как бы мужа своего угощала, ха-ха! Вот этак: кушай, муженек мой дорогой!
И боярыня, поднявшись с лавки, с низким поклоном поставила перед Марком блюдо с каким-то яством.
— Кушай да женку свою люби! — добавила она и неожиданно поцеловала Марка Даниловича. — Ха-ха! Так бы я муженька ласкала!
— Шутница ты, Василиса Фоминишна!
— Ну, будет дурить! Поесть надо… Подвинься-ка, боярин.
Она опустилась на скамью плечом к плечу с Кречет-Буй- туровым.
Должно быть, она, действительно, хотела есть. Ее челюсти усердно работали, косточки так и похрустывали под ее крепкими зубами.
Марк Данилович ел мало. С некоторого времени им начало овладевать странное состояние. Казалось, в его жилах струилась не кровь, а огонь. Голова кружилась. Он с каким- то особенным вниманием стал посматривать на белые, пухлые руки боярыни, на ее роскошные плечи. А Василиса Фоминишна, словно нарочно, все плотнее прижималась к нему. Он чувствовал теплоту ее тела. Близость молодой женщины пьянила его. Еще мгновенье — и его рука сама собою обвилась вокруг стана красавицы. Боярыня повернула к нему голову, глянула на него горячим взглядом. Ее руки обвили его шею, щека прильнула к щеке.
— Милый! Любимый! — услышал он страстный шепот.
Он забыл все — забыл, где он, забыл Таню, непобедимая страсть охватила его. Он сжал боярыню в своих объятиях. Теперь он уже не слышал ее страстного лепета.
Головная боль у Тани утихла. Еще лихорадилось, но уже у боярышни отпала охота лежать. Ее тянуло к Марку. Она поднялась с постели, закуталась в плат и спустилась из терема. Когда она приближалась к светлице, из-за дверей доносился голос ее мачехи, поразивший боярышню своей интонацией.
«Словно хмельна она», — подумала Татьяна Васильевна и отворила дверь.
Отворила и остановилась на пороге, как прикованная, пораженная, похолоделая от ужаса. Она увидела сидевших на скамье Марка и Василису Фоминишну в объятиях друг друга.
У боярыни был торжествующий вид, и она смотрела на падчерицу с насмешливой улыбкой. Кречет-Буйтуров повернулся к дверям и увидел невесту. Лицо его приняло пристыженное выражение. Он понурился и схватился руками за голову.
Вдруг он вырвался из объятий боярыни, подбежал к Тане, упал перед нею на колени.
— Прости!.. — забормотал он. — Не знаю — бес, чары попутали… Не бывать счастью!.. Ох!
Это «ох» прозвучало отчаянным стоном.
Потом он бросился к выходу.