Этот путь более верный, и престол, достигнутый этим путем, не будет шатким. Правда, должны были встретиться немалые препятствия, но он, Борис, привыкший к борьбе, сумел бы их победить.
Такой план выработался у Бориса Федоровича, и в силу этого плана ему не только не приходилось посягать на жизнь царевича, но даже, наоборбт, охранять ее. Бог знает, только ли ради одного желания повредить правителю распускают Шуйские и иные враги эти слухи? Быть может, у них цели обширнее: не хотят ли они для своей личной пользы покончить с царевичем и, свалив вину на голову Бориса и заняв его место, перешагнуть на незанятый престол?
Необходимо было приставить к царевичу для охраны надежного «дядьку». Ему следовало избрать из простых людей — избави Бог поставить боярина: он мог спеться с Шуйскими и натворить таких дел, что беда. Но кого взять? Годунов искал. Окольничий Андрей Лупп-Клешнин представил ему дьяка Ми- хайлу Битяговского. Это был очень некрасивый, грубый человек, могущий служить рабским исполнителем чужой воли. Он показался подходящим Годунову в «дядьки» царевичу. Его грубость — Михайло был груб даже с самим Борисом Федоровичем — могла служить доказательством, что он не поцеремонится с теми, кто вздумает сунуться его учить, живо отвадит резким словом, а то и ударом кулака, и сделает так, как ему надо. В помощники ему были даны — его сын Данило и Василий Качалов, человек тоже неродовитый. Всем им был отдан строжайший приказ: не спускать с глаз своих царевича.
XVI. Удача Топорка
Тихон Степанович хорошо был знаком с Данилой Битяговским. Правда, знакомство это было уличное — некогда они вместе дрались на кулачных боях — но все-таки прочное. Сведав о том, что Данило едет с отцом в Углич к царевичу. Топорок впопыхах прискакал к нему.
— Данилко! Заставь за себя Бога молить.
— А что такое?
— Упроси батьку своего, чтоб он и меня взял с собой, вроде как подручным.
— С чего это вздумал?
— Надо мне в Угличе беспременно побывать, а так отец меня, знаю, не пустит, придется тайком бежать, что не больно охота: у меня денег нет, отец не даст — чем в Угличе жить?
— Гм… Батька мой, пожалуй, не согласится.
— А ты попроси.
— Попроси! Поди, уломай его! Он, что конь нравный, упрется и ни с места.
— Эх, беда! А ты все ж попытай!
— Попытать можно. После обеда он, как дернет чарку-другую, добрей становится, так я вот в эту пору. А ты вечерком забеги.
Вечером Данило встретил Топорка словами:
— Ну, брат! Кидай шапку вверх!
— А что? Согласился? — радостно спросил Тихон Степанович.
— То есть, без слова. Больно уж по нраву пришлось, что ты — боярин.
— Как так?
— А так — пусть, говорит, у меня бояре под началом служат.
— Кичливый у тебя батька. Ай, да и спасибо же тебе! Пойду теперь моего уламывать.
— А как не уломаешь?
— Уломаю! — с уверенностью ответил Топорок.
И, действительно, он уломал отца. Теперь помех к отъезду в Углич не было. Одно заставляло его призадуматься: как кинуть доверенную ему Марком вотчину да еще в такую пору, когда начинаются посевы. Об этом он раздумывал всю дорогу от Москвы до усадьбы. Какова же была его радость, когда холоп при въезде доложил ему:
— Боярин приехал.
— Какой боярин?
— Да Марк Данилович.
Тихон Степанович не верил своим ушам. Но пришлось поверить, когда он увидал самого Кречет-Буйтурова, вышедшего на крыльцо. Он так и повис у Марка на шее.
— Радехонек же я! Не чаял я тебя и видеть. Вовремя явился, выручил!
— И я рад. А как выручил?
— Да теперь волен я ехать… В Углич мне надо, да твоя вотчина руки мне связывала. Радехонек я!
— А я, глупый, подумал, что ты мне обрадовался, а ты вот чему! — с улыбкой промолвил Марк.