Она не шла, а плыла, будто на невидимых колесиках. Высокая, сухая, как цапля, вся затянутая в траурно-черное шелковое платье, которое тихо шуршало при каждом движении. Зад наряда неестественно выпирал модным турнюром, делая даму похожей на жирафу. Лицо скрывала густая вуаль, превращая черты в расплывчатое бледное пятно, но даже сквозь нее чувствовался холодный, оценивающий взгляд. Казалось, она видела все — и не одобряла ничего.
За ней, как тень, следовал господин управляющий, Мирон Сергеевич. В отличие от своей спутницы, он был холеным и сытым. Сюртук на нем сидел безукоризненно, а к нему прилагались манишка, атласная жилетка и тщательно выглаженные брючки, из-под которых выглядывали носы начищенных до блеска штиблет. Аккуратные, подкрученные на концах усики и тросточка с костяным набалдашником, которую он держал не для опоры, а для важности, довершали образ человека, уверенного в своем положении.
Немало перевидал я таких хмырей.
Едва переступив порог, Анна Францевна приподняла к лицу кружевной платочек.
— Quelle odeur, mon cher… — донесся до меня тихий, с проносом шепот по-французски. — Какой запах, мой дорогой…
— C’est inévitable, madame. Mais regardez leur ordre, — так же тихо ответил Мирон Сергеевич, указывая кончиком трости на наши замершие шеренги. — Это неизбежно, мадам. Но посмотрите на их порядок!
Они шли вдоль строя, осматривая нас, как скот на ярмарке. Дама брезгливо морщила носик. Управляющий тыкал тростью в угол, где было плохо вымыто. Они обошли все: дортуар, трапезную, лазарет. Задавали вопросы воспитателю тихими, но требовательными голосами.
Закончив осмотр, Мирон Сергеевич вышел на середину залы и легонько стукнул тростью по полу, требуя тишины. Его голос прозвучал сухо и безразлично, как чтение приказа.
— Юноши! — начал он, обводя нас пустым взглядом. — Рад видеть вас в здравии. Помните, ваш первейший долг — усердно молиться Господу Богу нашему, быть беззаветно преданными государю императору Александру Александровичу и во всем проявлять послушание вашим воспитателям и их помощникам.
Он сделал паузу, давая казенным фразам впитаться в молодые умы.
Я невольно потрогал запекшуюся рану на голове. Нихрена себе «в здравии»! Меня вообще-то чуть не убили.
— И самое главное, — картавя продолжил господин управляющий. — Вы должны питать в сердцах своих бесконечную благодарность господам попечителям, — он слегка кивнул в сторону молчаливой дамы в вуали, — чьим неустанным радением имеете кров, пищу и надежду на будущее.
Закончив, брезгливо кивнул дядьке, стоявшему с корзиной.
Нам велели подойти. Из корзины выдали «гостинцы»: по одному крошечному прянику и яблоку.
Прям аттракцион неслыханной щедрости!
— А теперь, воспитанники, — объявил Владимир Феофилактович, обращаясь к нам с нарочито бодрым видом, — мы должны выразить искреннюю признательность нашим благодетелям! Повторяйте за мной!
Он сделал глубокий вдох, принимая торжественную позу.
— Благодарим…
— Благодарим… — нестройно, как будто через силу потянулось по рядам.
— … От всей души и сердца…
— … от всей души и сердца… — Кто-то хихикнул сзади.
— … за заботу и труды…
— … за заботу и труды… — глухими, неискренними голосами тарабанили воспитанники.
— … господ попечителей!
— … господ попечителей!
Вздох облегчения пронесся по рядам. Наконец-то. Уверен, никто тут не ощущал ни капли благодарности: лишь облегчение от того, что эта показуха наконец закончилась.
— Теперь, Анна Францевна, позвольте сопроводить вас в девичье отделение! — произнес Мирон Сергеевич, слащаво улыбаясь даме и предлагая взять его под руку.
Как только взрослые удалились осматривать девичье отделение, все разительно изменилось. Все превратились в толпу вопящих дикарей.
Кто-то зарычал диким голосом:
— На шарап!
Что тут началось… Десятки рук начали выхватывать друг у друга угощение.
Мгновенно образовалась свалка. Кто-то дрался за укатившееся яблоко, другие, как стая голодных волков, набрасывались на тех, кто успел что-то спрятать. Визг, ругань, глухие удары. В углу несколько человек повалили одного на пол, и тут же на ровном месте образовалась куча-мала. Дикари!
Я успел отскочить в сторону и быстро съесть свой пряник, а яблоко припрятать за пазуху, и после чего принялся следить за происходящим.
Взгляд зацепился за чей-то пряник, который отлетел в сторону, и я тут же кинулся туда и выцепил его из общей свалки, пока остальные еще не сообразили, что к чему.
Сжимая в кулаке твердый, как камень, но пахнущий медом барский презент, я отошел в сторону. Васян, как и я, в свалку не полез. Он смог сохранить свой пряник и теперь стоял у стены, намереваясь, очевидно, насладиться им в тишине. И в этот самый момент к нему подскочил щуплый, вертлявый Данилка Хорек, один из шестерок Жиги.