…Отец, так и не прорвался. Пьяная поножовщина в портовом кабаке из-за пролитой на кого-то кружки. Его нашли под утро в грязном переулке. Одного удара ножом в живот хватило. Раздели догола — сапоги, рубаха, штаны — в этом мире все было ценностью. Потом…
Потом — холодный, пахнущий сургучом околоток. Равнодушный усатый пристав, задающий вопросы. Казенная похлебка. И ворота приюта, которые закрываются за спиной с окончательностью могильной плиты. И было все это десять лет назад!
Воспоминания отступают, оставляя после себя горький привкус чужой беды.
В голове всплывает имя, не мое, но теперь единственное, что у меня есть. Арсений Тропарев. Ну, то бишь — Сеня. Сирота из приюта князя Шаховского.
Мой взгляд, прикованный к костлявой ладони, дернулся в сторону.
— Глянь-ка, Семён. Очухался паршивец.
Голос принадлежал Федору, тому, что был сутулый.
Я дернулся, пытаясь сесть, но тело не слушалось.
Тот, кого звали Семёном — плечистый, бородатый мужик — надвигался на меня, как туча. Тяжелые шаги заставили доски под ним скрипнуть. Облегчение на его лице быстро сменилось яростью.
— Ах ты, падаль! Щенок! — рявкнул он, и от его голоса у меня зазвенело в ушах.
Голос.
Я узнал его. Это был тот самый голос. Хриплый, злой. Тот, что секунды назад приговорил к канаве.
— Притворялся, да⁈ Отдыхать вздумал, пока я тут из-за тебя… — Семён наклонился, от него несло потом и сивухой. — Я тебе сейчас устрою отдых!
Мозолистая пятерня схватила меня за ухо и безжалостно дернула вверх.
— А-АЙ! — вырвалось против моей воли.
Жгучая боль прострелила от уха до самого затылка, смешиваясь с тупой болью от раны.
Меня — тащили за ухо, как нашкодившего котенка.
Разум заорал, посылая мышцам приказ, сломать захват, ударить в кадык.
Но «мышцы» не ответили. Худое тело только беспомощно задрыгалось. Семён, не выпуская уха, одним рывком поставил на колени.
— Я тебя, гнида, научу заготовки портить! Я тебя научу притворяться!
Семён замахнулся для удара, но его руку перехватил второй мастер, Федор.
— Постой, Семён! Глянь…
— Пусти! — рявкнул бородач, но Федор не отступал, тыча пальцем в мою голову.
— Да он в крови весь, башку ты ему пробил! Убьешь, дурак, и что тогда?
Семён замер. Злость на его лице снова сменилась страхом. Он брезгливо посмотрел на мои слипшиеся от крови волосы и отступил на шаг.
— Тьфу, пакость…
Он вытер руку о штаны, будто уже испачкался.
— Пошел вон отсюда, — выплюнул он, уже не так громко, но не менее зло. — Проваливай в свой приют. На сегодня отработался. И чтобы завтра…
Он не договорил, махнул рукой и отвернулся.
Отпустили?
Я, пошатываясь, поднялся с колен. Ноги-спички дрожали. Голова гудела. Какого хрена тут происходит?
Ладно. Сейчас не время для вопросов. Сейчас время убраться отсюда живым.
Уходя, я бросил последний взгляд на Семёна, который уже делал вид, что изучает запоротую заготовку.
За ухо, значит. На колени.
«Ничего, Семён, — подумал я, ковыляя к выходу. — Мы с тобой еще встретимся. И ты мне за все заплатишь. За ухо. За канаву. За „щенка“».
Я толкнул тяжелую, обитую войлоком дверь.
И ослеп.
После полумрака, свет ударил по глазам. Я зажмурился, инстинктивно прикрыв лицо этой чужой костлявой рукой.
А потом ударили звуки. И запахи.
Грохот. Цокот. Ржание. Десятки голосов, сливающихся в неразборчивый гул.
Пахло пылью, чем-то кислым, резко — лошадиным потом и… навозом. Очень много навоза.
Я осторожно открыл глаза.
И ошалел.
Асфальта не было.
Прямо передо мной была мостовая, выложенная крупным, неровным булыжником, мокрым от нечистот и усеянным комьями конского помета.
Мимо, заставив меня отшатнуться назад, прогрохотала пролетка. Лошадь фыркала, а бородатый мужик в картузе злобно звякнул кнутом.
По узкому тротуару, брезгливо поджимая подолы, спешили дамы. Не просто дамы. Дамы. В длинных, до земли, платьях со странными выступами сзади и в крошечных шляпках с вуалями. Рядом семенили мужчины в котелках и сюртуках, опираясь на трости.
Я повернул голову.
Взгляд уперся в вывески.
«БУЛОШНАЯ». «МАНУФАКТУРА. ЧАЙ. САХАРЪ». «ЦЫРЮЛЬНЯ».
Ни одного автомобиля. Никакого гула машин. Только цокот копыт, скрип колес и крики разносчиков:
— Воды! Воды студеной! — Пирожки горячие, с пылу с жару!
Это был не сон. Во сне не бывает таких запахов — едкий дым из труб, свежая выпечка из булочной, вонь из сточной канавы и вездесущий лошадиный дух.