Все заняло не больше двух секунд.
Дверь распахнулась, и Спиридоныч ворвался внутрь с раскачивающейся в руках керосиновой лампой. По спальне замелькали косые, ломаные тени.
— Что случилось⁈ — взревел он.
Лампа осветила картину всеобщего хаоса.
Жига, белый как полотно, стоял над двумя корчащимися телами. Его шестерки скулили и зажимали ступни, а вокруг быстро расползались темные, липкие лужи крови.
— Он… он… — один из раненых, тот, что с крысиными глазками, ткнул в меня пальцем. — Это Сенька! Он нас… Порезал чем-то!
Спиридоныч медленно повернулся ко мне.
Я сидел на койке дрожа, адреналин бил так, что и симулировать не пришлось, и хлопал «испуганными» глазами.
— Что?.. — пролепетал я. — Я… я не знаю… спал… А они… А они как закричат…
Жига, поняв, что отпираться бесполезно, пошел в атаку:
— Он, Спиридоныч! Он нам «темную» устроил! Мы просто мимо шли!
«Мимо шли. Втроем. К моей койке. Ага», — мелькнула в голове мысль.
Спиридоныч тоже был не дурак и перевел тяжелый взгляд с Жиги на меня. Потом на кровавый след, который тянулся от моей койки к раненым.
Дядька медленно подошел. Наклонился, поднял лампу.
— А ну, руки покажь.
Я протянул ладони — грязные, в саже и пыли, которую успел собрать под кроватью. Но не в крови.
Спиридоныч посветил под кровать. Пусто. Посветил на пол. Кровь.
— Порезал, говоришь? — устало спросил он у раненого.
— Да! У него нож был! — взвыл тот.
— И где он? — Спиридоныч обвел дортуар взглядом. — Нет ничего.
Он все понял. И уж, конечно, сообразил, кто начал. И чем кончилось. А потому тяжело вздохнул.
Ему нужен был порядок, а не справедливость.
— Так… — протянул дядька. — Этих двоих — в лазарет. С утра немчик придет, посмотрит. Ты, Жигарев, их и потащишь. А ты, — ткнул он пальцем в меня, — Тропарев… в карцер. До утра.
— За что⁈ — пискнул я, идеально играя обиженного.
— За то, что не спишь, когда положено! — рявкнул Спиридоныч. — И без завтрака! А ну, пошел!
Он грубо схватил меня за локоть и вытолкал в коридор, я едва успел схватить одежду. Зато брел впереди него в ледяную «холодную» каморку, едва сдерживая ухмылку.
Карцер и без завтрака.
За две пробитые ноги «шакалов» Жиги?
Дешево отделался. Очень дешево.
Дверь карцера захлопнулась с противным лязгающим звуком. Ключ повернулся в замке.
— Сиди, — донесся усталый голос Спиридоныча. — И остынь.
Шаги удалились. А я остался один в простом каменном чулане под лестницей. Метр на полтора. Вместо мебели — голый пол. Вместо окна — щель под дверью.
Быстро одевшись, сел на ледяной пол, прислонившись спиной к такой же ледяной стене. Адреналин отпускал, и тело начало мелко дрожать. Холодно. Но я все равно усмехнулся в темноту, и, закрыв глаза, начал прокручивать сцену «темной». Все прошло чисто. Я ударил из укрытия. Спрятал оружие. Спиридоныч знает, что это я. Жига знает, что это я. Весь дортуар знает, что это я.
Но доказать никто ничего не сможет. А это главное.
Спустя пару минут, я отрубился, свернувшись калачиком на каменном полу.
Разбудил меня лязг ключа в замке. Я открыл глаза. Темнота. Полная, густая.
Дверь карцера со скрежетом открылась. В проеме стоял Спиридоныч, держа в руке керосиновую лампу. Тусклый свет выхватил меня из мрака и заставил зажмуриться.
— Выходи, Тропарев.
Его голос был хриплым ото сна.
Я молча поднялся. Тело затекло и не слушалось.
— Который час? — хрипло спросил.
— Пятый, — буркнул Спиридоныч. — До подъема еще час.
Он не стал ничего объяснять. Просто ткнул меня в спину:
— Топай.
Мы пошли по гулким, абсолютно темным и ледяным коридорам. Только лампа бросала дрожащие тени на стены. Сквозняк гулял вовсю.
Зачем возвращать меня до подъема?
Ответ пришел сам: чтобы не было шоу. Спиридоныч — старый служака. Он убрал «проблему» ночью и вернул меня на койку, чтобы окончательно «замазать» неприятную историю, случившуюся в его дежурство. Теперь все тихо-мирно, будто ничего и не было. А тем дурачкам, что сейчас в лазарете, наверняка прикажет отвечать, что сами себе ноги ссадили. Доказательств же нет! Ну и все. Он гасил конфликт как мог.
Вот и двустворчатая дверь дортуара.
Спиридоныч приложил палец к губам: что было совершенно излишне — я и не собирался шуметь, — и осторожно, стараясь не скрипеть, приоткрыл одну створку ровно настолько, чтобы дать мне протиснуться.