По контуру вырезанной фигуры пробежала красная искорка, губы девы-птицы дрогнули и вытянулись в ровную полосу. Глаза ожили на миг. Полыхнул огненным пламенем зрачок.
И тогда Ксанка зарычала по-звериному, изогнулась в дугу, извергнув из себя сгусток черного дыма!
Он тут же втянулся в зеркало и исчез. Вместе с ним пропало и лицо бабки Кули. И только ее протяжный душераздирающий крик еще долго отдавался эхом от стен комнаты, никак не желая стихать.
— Получилось! Ты сделала это, хозяюшка! — Марыська подбежала к Дуне обниматься. Откуда-то сверху спланировала мышуха, уткнулась в Дунины волосы, восторженно пища.
Отвлекшаяся на своих помощниц, Дуня пропустила момент, когда Ксанка изменилась — всхлипнула, посмотрела вокруг осмысленным взглядом и бросилась к матери.
— Доча! Доча! Доченька! — отмерла и запричитала та. — Вернулась! Вернулась!! Ожила!!!
Плача и крича, мать хватала Ксанку за руки, тормошила, разглядывала, щипала за порозовевшие щеки, дергала за рыжие густые пряди.
— Думаю, нам лучше уйти. — шепнула Дуня Марыське, но не тут-то было.
— Как это уйти? — возмутилась коза. — Мы же еще не обсудили плату!
— Марыся! — Дуне сделалось неловко. — Ну какая плата?! Зачем??
— Положено так! Ты силу потратила? Потратила. Работу выполнила? Выполнила. Девчонке помогла?
— Помогла! — пискнула довольная мышуха.
— Вот! А за работу полагается вознаграждение!
— Хорошо, — сдалась Дуня. — Разбирайся с этим сама. И поскорее.
— Как скажешь, хозяюшка! — Марыська процокала к обнявшимся и деловито осведомилась у Ксанкиной матери — чем та готова заплатить за излеченную дочь?
Дальше Дуне слушать не стала — уложив зеркало в корзину, поспешно вышла во двор. Оскальзываясь на снегу, с устроившейся на плече мышухой, побрела в сторону Кулиного дома. Накатила привычная в такие моменты слабость, и Дуня, наверное, упала бы, если б не Антоха. Ничего не говоря, староста подхватил ее под руку и проводил до Кули. И уже во дворе скупо поблагодарил за Аглаю, едва успев опередить икотку.
— А вот я, а вот я, а вот я! — заверещала та дурниной. — Я благодарить не стану! Не стану! Прокляну-у-у!
Сделавшееся несчастным лицо Антохи вытянулось. Он затряс головой давая Дуне понять, что не думает так, что не хочет произносить эти слова, но икотку несло.
— Чтоб тебе домовой печку водой залил! Чтоб тебе кикимора волоса повыдергала! Чтоб банник под каменку затолкал… — верещала икотка на всю улицу, и со стороны дома Панасовны к ним медленно подтягивалось трио сестриц Ипатьевных.
Не желая давать бабкам повода для сплетен, уставшая, плохо соображающая Дуня выхватила из корзинки зеркало и, выставив его перед старостой, пробормотала глухо:
— Забери её!
Поверхность стекла взблеснула и погасла.
— Ииии… — тоненько взвыла икотка. — Иииююююййй…
Антоха побагровел, схватился за горло, заскреб по коже ногтями.
— Кашляй! — крикнула ему Дуня. — Прокашляйся! Быстрее!
Староста пытался что-то сказать, но только сильнее выкатывал глаза, а в груди сипело и клокотало.
— Ииииййй… — заходилась изнутри визгом икотка. — Йййахххааа…
Позади старосты воздвиглась младшая Ипатьевна и долбанула его кулаком по спине.
— Кххх… Кхаааа! — грянул Антоха и закашлялся.
Что-то маленькое черным пятном вылетело из его рта и, врезавшись в зеркало, втянулось под стекло.
— Икотку! Икотку! Икотку забрала! — два старшие сестрицы переглянулись и понесли по деревне новость. — Хозяйка! Хозяйка молодая из старосты икотку изгнала! Излечила Антоху!! Излечила!!!
— Кажется… кажется ты правда ее прогнала! Я её не чувствую! Не слышу её голоса! Её больше нет! Я свободен!! — Антоха промокнул лоб клетчатым платком и сунул его в Дунину корзинку. Не поблагодарив, припустил по улице за бабками. — Нужно сказать Аглае! Порадовать её!
Дуня не заметила ни платка, ни бегства старосты — привалилась к забору, пытаясь справится с головокружением.
— Все хорошо, хозяюшка! — верная Марыська успела вовремя, за ней семенил дед Фиодор.
Вдвоем они ввели Дуню в дом бабки Кули, дед вызвался подождать снаружи, а Марыська с мышухой проследили за тем, как Дуня укладывает в корзину второе зеркало, как протягивает сгорбившейся постаревшей Куле клетчатый платок, чтобы та отерла им слезы с лица.
— Ненавижу! Ты! Приперлась в деревню! Никто не звал! А ты приперлась! Все испортила! Ненавижу! Отомщу!
— Умолкни, старая. — шикнула на бабку Марыська. — Сидишь — ворохнуться не можешь без разрешения. А все туда же. Мстить собралась.