— Нельзя, Марыся. Я пойду одна. Ждите меня дома. С пирогами.
— Эх, хозяюшка… — Марыська смотрела серьезно и строго. — Обещай, что выполнишь в точности подсказку Агапы! Что сама внутрь зеркала не полезешь!
— Не полезу! — Дуня примерилась и чмокнула влажный носишко. — Все риски помню. Со всем справлюсь.
— Мы попробуем держать связь. Хотя не уверена, что получится…
— Лучше не пытайтесь. Меня же не надо будет ниоткуда вытягивать. Найдите себе занятие по душе. Пускай Хавроний на балалайке еще сыграет, вас развлечет.
— На балалайке, конечно, можно и сыграть. Да только я от переживаний струны попутаю.
— В трех струнах заблукает, игрец! — хихикнула мышуха и тут же шмыгнула виновато под осуждающим взглядом козы.
— Ну, обнимемся! — Дуня прижала к себе сначала Марыську, потом Звездочку. Похлопала по плечу расстроенного домового, пожала лапу хлевнику. Мышуха слетела ей на плечо, послюнявила щеку и смущенно переметнулась на печь.
— Ты, хозяйка, себя побереги, — прогудел Хавроний. — А я дозором похожу. Покараулю у ихнего дома.
— Незачем. Не надо привлекать внимания.
— А то другие не знают? Эти пройдохи Ипатьевны уже по всей деревне разнесли, что ночью ты Миньку выправлять собираешься!
— И все равно не надо. Ждите меня здесь.
Прежде чем отправиться к Фиодору, Дуня добрела до амбара — сняла защитную стену и оставила святочницам подарки — бусы да горошины в мешке (решила таким образом избавиться от оставшихся Антохиных бесов).
Потом, больше не заворачивая домой, побрела по улице.
Снег прекратился, отяжелевшие от снега деревья клонились до земли. В прояснившемся небе одна за другой загорались далекие точечки звезд. Где-то на окраине деревни слышались голоса, похрустывал снег под ногами. И Дуня заторопилась, не желая ни с кем встречаться.
Фиодор поджидал ее на крыльце и сразу провел в дальнюю комнату к Миньке.
Тот сидел, сжавшись в углу, с наброшенным на голову одеялом и, раскачиваясь маятником, тихонечко подвывал.
— Оставьте нас одних, — попросила деда Дуня. — Мне нужно все подготовить и сосредоточиться.
Установив на столике зеркало с улыбающейся девой-птицей, она окурила его дымом от шалфея, а потом зажгла свечи и мягко потянула Миньку к стулу. Тот сначала отбрыкивался, но быстро увял, сгорбился на сиденье все под тем же одеялом, продолжая монотонно подвывать.
Дуня встала за его спиной, встретилась глазами со своим отражением.
Они смотрели друг на друга, но ничего не происходило.
Нужно ее подкормить! — Дуня вспомнила слова Агапы и чиркнула по ладони когтем мизинца, а потом приложила кровоточащую царапину к стеклу.
Оно сразу же сделалось мягким и податливым, и та, другая, жадно слизнула капли с ладони, потянулась сытой кошкой. А потом в свою очередь положила руки на плечи понуро сидящего Минькиного отражения и кивнула Дуне, что готова начать.
Дуня в ответ чуть склонила голову, соглашаясь, и плотнее сжала губы, чтобы невзначай не заговорить.
Её отражение, наоборот, расплылось в улыбке, а потом ухватило пальцами за шляпку первый гвоздь и резко выдернула его. Гвоздь вышел легко и безболезненно, оставив после себя лишь крошечную точку. Минька по эту сторону даже не дернулся и не вскрикнул. А зеркальная Дуня уже вытаскивала следующий гвоздь, а за ним и третий, и четвертый… Постепенно гвоздей становилось все меньше и меньше, и вот наконец из головы был вытащен самый последний!
И Минька выдохнул и резко распрямился, отбросив ставшее ненужным одеяло. Ощупал голову, охнул и сунулся к своему отражению, сильно ударившись лбом о стекло.
Раздался треск, дева-птица на раме взмахнула крыльями, распахнула рот в беззвучном крике, а по зеркальному полю протянулась ровная глубокая трещина.
Только тогда Дуня отмерла и опрокинула зеркало на стол.
Минька же, словно не заметив случившегося, прошел в соседнюю комнату, подхватил ахнувшего деда на руки, подкинул вверх, покачал.
Фиодор лепетал что-то и плакал, Минька в свой черед бормотал успокаивающее, поглаживал деда по седым волосам.
Откуда ни возьмись в дом птицей влетела разряженная тётка Фимка, повисла у Миньки на шее, причитая.
Дуни для них словно не существовало. И она не стала напоминать о себе — молча убрала зеркало и недогоревшие свечи в корзину и тихонечко вышла. Постояла на крыльце, приходя в себя. Подышала. Мороз охладил разгоряченные щёки, но не смог изгнать пустоту из души. И хотя ей удалось помочь Миньке, удовлетворения от содеянного Дуня не чувствовала. Она не ждала благодарности. Но оказалась не готова к полнейшему игнору. И жалко было разбитого зеркала. Как там говорится в приметах: зеркало разбить — несчастье в дом пустить?