— Это можно… — домовой пощипал себя за бороду да вопросительно сверкнул глазами на Дуню, ожидая команды.
— Действуй, Иваныч. — разрешила Дуня, и тот, взяв под воображаемый козырек, пропал, но тут же объявился у печи, деловито громыхнул заслонкой, пробормотал что-то насчет угольков.
— Бери сколько нужно, Карпуша. И вот. Возьми еще его, — коза протопотала к домовому и положила на жаровенку с угольками кусочек чего-то черно-закопченного. — На каменку сверху пристрой. Обязательно! Не обмани, слышь? Так надо.
— Чаво надо? Зачем? — прогудел Поликарп Иваныч недовольно.
— Эксперимент провожу. Вдруг сработает.
— Да что за ксперимент-то? Чаво это такое?
— Дерева кусочек. От прежней бани.
— Дак он обгорел-то как!
— И что с того?
— Пошто такой нужон-то?
— Для дела! Если получится — сам всё увидишь. А не получится, так и знать не надобно. — отрезала Марыська и недовольно взмекнула. — Чего встал? Топай до баньки. Смеркается уже. Чую, осень на подходе. Надо бы успеть до дождя.
— Как все готово будет — пришлю за тобой хлопотуна, хозяюшка, — кикимора выскользнула в сумерки вслед за домовым. Мышуха полетела с ними — то ли собиралась помочь, то ли — поглазеть.
На улице вяло погромыхивало, к деревне подтягивались густые мрачные тучи. В их темной глубине яркими всполохами взблескивали сине-голубые молнии.
— Сейчас подождит, а к вечеру, думаю, хорошень морозцем прихватит, — вздохнула коза, поглядывая на тучи из окошка. — Устала я от этой мешанины, хозяюшка. Ты уж скорее входи во вкус. Разбирайся. Наводи порядок. Чтобы по три месяца каждое время года гостило. И не задерживалось дольше положенного.
Глава 8
Время, проведенное в бане Дуня запомнила смутно — было жарко, дышалось тяжело, легкие похлопывания липового веника с непривычки казались грубыми и неприятно обжигали кожу.
Звездочка терла ее резко пахнущим мылом. Окатывала водой. И снова терла. Хлопотун носился вокруг, подавая кикиморе нужное и пронзительно стрекоча.
Потом Дуне велели улечься на полок, стали натирать масляным, ароматным. Дуня почти расслабилась, и в этот момент кожу продрали чем-то острым, зашептали чуть слышно: «Все хорошо, Хозяюшка. Всё хорошо! Так надо». К голосу кикиморы присоединился еще один — незнакомый, скрипучий, неприятный. Дуня хотела посмотреть — кто говорит, её быстро и умело начали нахлестывать веником.
— Эх, жалко крапивного веника нету! Крапивный лучшее всех уважаю! Обещай, хозяйка. Что нарвешь крапивки на веники! Слышь, хозяйка? Пообещай мне!
— Обещаю! — прохрипела Дуня, мечтая, чтобы удары прекратились. Но воодушевленный её обещанием проситель заработал еще истовее.
Потом Дуню напоили чем-то горько-пряным, обернули в полотенце. Подхватили под руки, повели куда-то. Тот же голос похохатывал вслед: «Совсем сомлела, девица. Хорошо разобрало с непривычки».
Дуня пыталась разлепить глаза — посмотреть на говорившего. Но засыпала, засыпала.
Последнее. Что она услышала сквозь сон — было недовольное восклицание Марыськи о том, что совсем умучили хозяюшку. И оправдывающееся бормотание Звездочки в ответ, что новая банница маленько перестаралась — угодить хотела да понравиться.
Наконец все успокоилось. И стало тихо.
Пригревшаяся Дуня провалилась в яркий тревожный сон, спутав его с явью.
Она медленно плыла над тропинкой, а из тумана, поглотившего мир, выныривали пугающие фигуры, в которых мало что сохранилось от человеческого. Лица, поросшие шерстью; руки с загнутыми острыми когтями; тела, облаченные в просторные длинные хламиды, под которыми угадывалась животная стать.
— Беги, беги… — шептали они. — Замошье тебя высосет. Не оставит души… Ты видишь, что с нами стало… Ты тоже будешь такой… Хочешь? Хочешь?
— Не хочу! Не буду! — бормотала Дуня, пытаясь увернуться от тянущихся к ней рук.
— Тогда беги, пока можешь! Беги, пока луна не прокатилась!
Дуня хотела остановиться — спросить, что означают слова про луну, но из тумана вдруг показался мужичок в черной фуфайке и желтым хохолком надо лбом. Кривовато ухмыльнувшись, он протянул Дуне пышную красную розу. И, прежде чем подумать, она приняла цветок.
Послышался громкий хлопок. Лицо мужичка порвалось, ссыпалось соломой на землю, а на его месте возникла бабка Куля, прикрывающая рукой еловую шишку на месте носа.
— Взяла! Взяла цветок! Взяла! — довольно заблажила она, притоптывая. — Теперь не отвертишься! Теперь не избавишься! Заберет к себе! Уведет за лес! В поле похоронит. Там навсегда и останешься!