Разглядеть, что происходит в остальной части комнаты было почти невозможно — все утопало в тенях, грязные окна совсем не пропускали света, свеча на подоконнике почти догорела. Дуня лишь смутно заметила какую-то возню под лавкой и доносящиеся оттуда же гулко ухающие звуки. Из подпечья торчала кудлатая разлохмаченная голова с горящими глазами-угольками. Но тут же спряталась, едва Дуня увидела ее.
Позабывший о Дунином существовании дед ничуть не походил на жертву наглаза — пытался залатать драный валенок, ловко орудовал иглой, безмятежно посвистывая под нос.
Дуня посматривала на него, но обратиться не решалась — боялась ненароком повредить непонятно откуда взявшуюся защиту.
Постепенно оправившись от шока, Дуня принялась корить себя за безрассудство — с чего вдруг она так глупо доверилась деду? Почему не вняла предупреждению Марыськи и отправилась с незнакомым человеком к нему домой?? Угодила как муха в паучью ловушку!
Вот сколько ей так стоять? Как выбраться из этой переделки??
Наверное, нужно попробовать позвать Марыську? Мысли коза читать умеет. Может расслышит её через расстояние? И приведет помощь.
С трудом сосредоточившись на этом решении, Дуня начала послать Марыське мысленные сигналы sos, однако ответа ни на один из них не последовало. Вездесущая коза почему-то проигнорировала ее отчаянные призывы. А, может, и не услышала их.
Внучок тем временем перестал бросаться на преграду, упал на колени возле Дуни и громко, по волчьи, завыл.
— Надо было мягонько с ней-то. — флегматично пожурил его от печи дед Фиодор. — А ты как с цепи вырвался — увидел и бросился! Напугал девку до колик, а теперь жалобишься. Она тебе и помогать не станет, небось все в мозгу от страху попуталося. Вишь стоит, не шелохнится. Всё из-за твоей нетерпежки!
В ответ на дедовы слова внучок взвыл совсем уже отчаянно да грохнув с размаху лбом об пол, замер. Со своего места Дуне хорошо была видна его лысая гладкая макушка и иглы, густо понатыканные в ней. Что-то подобное она видела на монстре из старого ужастика, название которого позабыла.
— Это иголки? У него иголки в голове?! — впечатленная зрелищем, прошептала Дуня.
— Что же еще? Иголки. Каждый день по одной прибавляется. — со вздохом подтвердил дед Фиодор. — Потому как те ходют и ходют. Втыкают да втыкают. Как всю голову Миньке моему ими обложат — обратно в себя уже не обернется.
— Кто ходит? Леший?
— Какой там лешак. Нужны мы ему, как же. Наши бабы ходют. Кулька с девахой своей. С внучкой.
— Это они сделали? — вытаращилась на деда Дуня.
— Кто ж еще? После первой иголки обращение и поехало-пошло.
— Почему же выпускаете их в дом? Почему вы позволяете издеваться над внуком?? — позабыв о своей защите, Дуня шагнула к притихшему Миньке, склонилась над ним, присматриваясь к иголкам. Они входили в голову бедного Миньки ровно наполовину — толстые, длинные, с широкими ушками на концах. Следов крови не было. В местах, где иголки вонзались в тело, кожа казалась совсем обесцвеченной. Словно присыпанной известкой.
Как же он терпит такое? Как живет с этим?
— Это же… пытка… преступление это! Да! Самое настоящее преступление! — от возмущения Дуня запуталась в словах. — Их нужно привлечь! Обратиться в полицию!
— Эх, касатушка. Какая такая полиция? Об чем ты? Ведьму простому человеку не остановить. Ежели впилась — до смерти не отлипнет… — вздохнув, дед поднес валенок к самым глазам, придирчиво прищурился на свою работу.
— Вот же ведьма! — передернулась Дуня, вспомнив нахальную бабкину ухмылку. — Почему она так с вашим внуком?
— Да Минька, слышь-ка, внучку Кулькину турнул. Она перед ним одно время хвостом накручивала. Он же красавец у меня. Раньше-то девки как мухи к меду липли. Ну, и эта начала. А Миньке она не приглянулася — не на что там смотреть, между нами. Вот и ляпнул что-то не то. И ущипнул…
При этих словах Минька снова взревел и отчаянно замотал головой, отрицая свою вину за щипок.
— Ну не щипнул, не щипнул. Словом обидел. Какая теперь разница. Куля такого не стерпела. Как же ж. Сперва отомстила, а уж после внучку водить стала — обучать, как эти самые иголки втыкать.
— Но почему вы их впускали?
— Не впустить невозможно — они здеся все заговорили. А на меня что-то навроде немоты наложили, чтоб, значить, никому не мог рассказать правду про всё. Вот я про наглаз и твердил. Уж всякую надежду потерял. И тут увидал тебя в окошечко! Ох, и побег! Чтобы перехватить да в дом привести. А уж как ты все сама прознала — так мой язык и развязался. А Кулька-то как нам вслед зырканула! Мне от ее взгляду прямо голову ожгло! Боюсь, скоро заявится — помешает тебе Миньке помощь оказать.