— Так у Виринейки выменяла. На болоте.
— Ой, брешешь! У Виринейки сроду снадобьев не было! За Гнилушу похаживаешь? Признавайся!
— Да что ты! Зачем мне? — поежилась Пипилюнчик и натянула берет на глаза. — Холодно то как! Разошелся морозец. Пойду к себе. Пропусти, Марыся.
— Прежде вот ее до печи доведи. Да оставь чего подходящего… раз уж принесла, пусть будет… И вот еще что… Наклонись-ка пониже… — Марыська сунулась в тётке, зашептала ей в самое ухо, выразительно помахивая хвостом. Пипилюнчик слушала и кивала, повторяя: «И погляжу… Чего ж не поглядеть. Наберу для вас, если найдется».
Дуня в разговор не вмешивалась, смотрела на небо сквозь порхающий снег, пытаясь заглушить разрастающуюся внутри тревогу.
Мысли то и дело возвращались к бедной Виоле.
Если девчонка погибнет — как жить дальше с этой виной?
Ведь это она потащилась сюда в ночи. Она, Дуня, принесла ловушку-скрутку.
— Ты все правильно сделала, хозяюшка! — Марыська подтолкнула Дуню к калитке. — И не здеся никакой твоей вины. Они первые напакостничали! Нашли кому подклад подбрасывать! Вот и поймали ответку.
Дуня встряхнулась и огляделась. Во дворе кроме них с козой больше никого не было. Пипилюнчик успела пройти в дом и увела туда же бабку Кулю.
— Хватит себя корить. — повторила Марыська. — Поскакали до своих.
— Поскакали. — согласилась Дуня и вдруг встала. — Марыся! Ты понимаешь мои мысли!
— Дак понимаю. И что с того?
— Но как же. Имя! Второе! Тайное! Я ведь на него замок наложила! Наговор прочитала! — забормотала Дуня в смятении, а в голове словно нарочно всплыло и закружило. — Вейя-Вейя-Вейя!
— Так-то на имя замок. Он и сработал. Не вижу я имя. Не боись, хозяюшка. А на мысли заслонку иначе ставят. Ну, ты в записочках поглядишь — как, разберешься после, если захочешь.
— А это разве не одно и тоже. Я прямо сейчас про имя думала!
— Вейя! — словно в насмешку шепнуло в голове. — Вейя-Вейя-Вейя!
— То-то у меня в голове как комарик попискивает! — поморщилась Марыська. — Ты про имя то меньше вспоминай. Выбрала и выбрала. Оно тебе еще пригодится. Изнутри поддерживать станет.
— Уже пригодилось, — вздохнула Дуня. — Я этот сверток спокойно взять смогла. Думаю, что благодаря ему.
Она помолчала, вздохнула.
— Жалко девчонку, Марыся. Красивая. Молодая. Может быть есть способ вытащить её от тех?
— От Домны Адамовны и ее сыночка еще никто не уходил. Домна эту Виолочку ни за что не отпустит. Продержит у себя до подходящего часа, а после обженит со своим сыночком. Тогда девчонке и конец придет.
— Конец, конец, конец! — застучало у Дуни в висках так сильно, что она остановилась, обхватила голову руками.
Этого нельзя допустить! Виолу нужно вытаскивать оттуда пока не стало поздно!
— До чего ж ты у меня беспокойная! — вздохнула коза. — Мысли прямо хороводом кружат! Эта Виола вся в бабку-пакостницу уродилась. Хоть и не родная, а кровь то одна.
— Не родная?
— Ага. Сестрина внучка. У Кульки своих детей не было. Только у сестры. Вот и прикипела к Виолке. Обучать ее взялась. Возомнила о себе невесть что. — Марыська покивала и сочувственно боднула Дуню в колено. — Да не убивайся ты так, хозяюшка. Время-то еще есть. Может и придумаем чего.
— Ты у меня самая лучшая! — Дуня чмокнула козу в коричневое пятнышко на лбу, но та в ответ лишь засопела сердито и припустила быстрее, заметно прихрамывая.
— Марыся! Все забываю спросить… Что у тебя с ногой?
— Старая история. От прежней хозяйки памятка. Не хочу вспоминать.
— А пятнышко? Оно каждый раз меняет цвет! Было розовым. Потом — белым. Сейчас…
— Я разнообразие люблю. Под настроение и цвет. — неохотно отозвалась коза.
Ну, понятно. — Дуня потуже запахнула тулупчик и заторопилась за козой. Марыська рассердилась на нее за проявленную жалость к бабке и внучке. От того пятно и стало коричневым. Занятно.
— Не зевай, хозяюшка! А ну, скорее! — возле дома деда Фиодора Марыська поддала скорости. А потом заголосила скороговоркой. — Не поворачивайся! Не смотри туда! Не смотри на жердяя!
И Дуня, конечно же, посмотрела.
Над крышей возле трубы дома покачивалась плоская лысая голова. Жердяй оказался длинным худющим существом, очень похожим на циркуль. Глаз у него не было. Однако он тут же среагировал на появление Дуни с Марыськой и двинулся за ними.
Жердяй шел медленно, неуклюже, широко переставляя подрагивающие тонкие ноги. Длинные руки едва не касались земли. Вместо лица белела пустота.
В голове у Дуни что-то легонько щелкнуло и монотонный голос зашелестел: «Худо мне! Худо мне! Согрей-согрей-согрей!»