Снилась Дуне снежная баба во доре с наверченным на голову ярким голубым шарфом и такими же глазами из переливающихся камешков. Дуня хотела рассмотреть ее получше, но все накрыло густым туманом, и где-то в нем перемещалась Домна Адамовна — дородная, с гладким моложавым лицом и бородавчатой родинкой между бровей. Она улыбалась и махала Дуне через серую тусклость. И манила, манила, постепенно отступая. Дуня не хотела — а шагнула за ней и, дернувшись, проснулась.
Голова трещала от боли. Спасибо, помог полученный в наследство гребешок. Дуня повозила им по волосам, и стало полегче. Боль постепенно сузилась до крохотной точки и утихла. Осталось лишь зудящее странное чувство внутри — словно Дуня о чем-то забыла и обязательно должна вспомнить.
На завтрак Звездочка подала молочный кисель. Нарезала его на студенистые подрагивающие ломти, и первый положила на Дунину тарелку, замерла в ожидании вердикта.
На вид кисель выглядел неаппетитно, но оказался вполне съедобным. Дуня отщипывала ложечкой понемногу и нахваливала кикимору. Хотя на самом деле предпочла бы киселю самую обычную яичницу с колбасой. Перехватив хитрый Марыськин взгляд, посигналила той, чтобы молчала. Марыська лишь закатила глаза и фыркнула в чашку с молоком. Мышуха тут же принялась подлизывать со стола разбрызганные капли и получила от Звездочки полотенцем по ушам.
— К обеду своего творожку подам. Со своей же сметанкой. Повезло нам с коровушкой. Спокойная. Гладенькая. Ты б сходила, поглядела на неё, хозяюшка. Обихожена скотинка. Обласкана. И курочке рядом с ней в сарайке хорошо. За обеими Хавроний теперь приглядывает… — кикимора запнулась и испуганно посмотрела на Дуню — не рассердится ли она от такого самовольства чердачного.
— Хавроний? — удивилась Дуня. — Он же на чердаке поселился.
— А что там делать-то, на чердаке? Скучно. Сквозняки. Холод. А он привык на воле. Со скотинкой. Дядька Хаврония из хлевников. Вот ему и передалося.
— А как же порядок?
— Надо будет — сами порядок наведем. — Поликарп Иваныч сыто икнул и принялся вытряхивать из бороды липкие белые кусочки киселя.
Звездочка разлила всем взвара из шиповника, к нему подала варенье из апельсиновых корочек в баночке с фирменной этикеткой.
— Моё любимое! — Дуня не утерпела — зачерпнула прямо из банки, зажмурилась от удовольствия, ощутив под зубами упругую плотность цукатов.
— Мы как знали, что тебе понравится! Вот и попросили чего-нибудь такого… из заграниц! — Марыська попробовала варенье и скривилась. — Недоваренное будто? И жидковато на мой вкус. Еще и горчит!
— Свое ничуть не хуже у нас! — Мышуха тоже поморщила носишку. — Вот как появится хрукта — так всего и наварим! Весь подпол вареньем забьем! Ох и заживем тогда!
Домовой возразил, она ответила. И оба знакомо заспорили.
А Дуня, поблагодарив Звездочку, пошла проверить как там настойка.
Настойка не подвела. Из откупоренной бутылочки пахнуло остро и едко. Да так, что заслезились глаза.
— Ты Аглайке рецепту выпиши. — посоветовала Марыська. — По сколько капель в воду накапывать. И сколько раз в день принимать. Не ровен час — спутает чего. Тогда — караул!
Дуня так и поступила, и, прихватив бутылочку и записку, отправилась проведать Аглаю. Марыська трусила рядом, ворчала на усилившийся мороз. Дуне же погода нравилась все больше. Похожая зима случилась в ее далеком детстве, а воспоминания о беззаботных счастливых днях сохранились до сих пор.
Бледное, зависшее в дымке солнце, розовым окрасило мохнатящийся на деревьях иней. Снег смачно поскрипывал под ногами, переливаясь блестящим разноцветьем искр.
Мороз пощипывал за щеки. А уходящие столбами к небу дымы из труб предвещали к ночи еще большее похолодание.
Деревня постепенно просыпалась. В соседнем доме хмурая бабка открывала деревянные ставни. Где-то бухали двери. Раздавались голоса.
Дуня глубоко вдохнула ледяную зимнюю свежесть и потуже запахнула одежки. Несмотря на случившееся ночью, настроение у нее было хорошее. Подтачивало лишь непонятное изнутри — что-то важное, о чем позабыла.
Из одного двора наперерез Дуне рванулась девчонка в накинутом поверх легкого платья платке. Пританцовывая от холода, попросила продать ей корень обратима.
— От скорбей нужно, Хозяйка! Очень прошу, продай! — отстучала зубами, умоляюще тараща глаза. И веснушки на побледневшем лице полыхнули рыжиной.
— Вернемся — непременно поищем, — пообещала девчонке Марыська. — Беги пока в дом, Ксанка. Околеешь еще. Станешь как та Снегурка.