Мой папа увлеченно беседовал с худеньким, пожилым мужчиной в очках. Отец Ригана с первого взгляда на него вызвал во мне только положительные эмоции: его лицо было добрым, взгляд теплым, а голос очень приятным.
Мама Ригана напомнила мне мою маму. Такая же хрупкая, с аккуратной, но сложной прической, в красивом зеленом платье. Моя мама любила наряжаться даже на завтрак, а уж на подобные приемы всегда приходила во всей красе.
Миссис Вуд с улыбкой слушала разговор мужчин. Ей наверняка было позволено вступать в беседы, но она этого не делала. Я обратила внимание на то, что у ее платья длинные рукава – закрывают порезы. И высокий ворот – чтобы не было видно ссадин на шее от грубой веревки.
Я тяжело сглотнула и тряхнула головой, заставляя себя не думать обо всем том, что рассказывала Ханна. Все это в прошлом, далеком прошлом.
Мой взгляд остановился на Бёрнсе. Юноша лет двадцати трех, – я точно не знала, сколько ему лет, – стыдливо прятал глаза в пол, и было видно, как он нервничает. Его впервые пригласили к столу, и я уже догадывалась по какой причине.
– Дети приехали! – оповестила мисс Габита с улыбкой, и разговоры в столовой прекратились.
Мгновенно наступившая тишина вызвала у Ванессы смешок. Мы с Риганом успели только обменяться улыбками, как оказались в крепких объятиях родственников. Меня тискала миссис Вуд, потом мистер Вуд, попеременно трогая меня то за плечи, то за щеки. Они оказались такими простодушными, что позволили себе даже поцеловать меня в лоб. Невиданная дружелюбность вогнала меня в краску.
Наконец, меня передали в руки отцу.
– Папа! – я не смогла сдержать слезы. Уткнулась в плечо отца, а его руки стиснули меня очень крепко. Отец молчал, но я слышала, как гулко он глотает слезы. – Я люблю тебя, я так тебя люблю!
– Прости меня, – шепнул он. – Я все помню, милая. Каждую минуту своей жизни, в то время как… Ты знаешь.
– Знаю, папа, знаю. Ты не виноват, слышишь? Оставим это в прошлом. Всё закончилось, и подобное больше не повторится.
В объятиях друг друга мы стояли очень долго. Мисс Габите пришлось потянуть меня за руку к столу, иначе я бы вовсе никогда не отпустила папу. Я улыбнулась ему и вовлеклась в шумные разговоры за столом.
Мы ели и пили не замолкая. Раньше отец ни за что не позволил бы говорить с набитым ртом, но сегодня никто и не думал о приличном поведении. Воссоединилась семья Вудов. К мистеру Болейну вернулась дочь, которую он выгнал из дома.
Как только я видела в глазах папы слезы, то понимала, что он каждый раз прокручивает в своей голове день похорон. Тогда я улыбалась ему, и он успокаивался.
Только час спустя мой отец попросил минутку тишины. Он встал со своего места с бокалом вина в руке и быстро, чтобы не передумать, объявил:
– С нами за столом сидит мой сын. Бёрнс, встань, пожалуйста.
Конюх медленно поднялся и кое-как заставил себя поднять голову. Все взгляды за столом были устремлены к нему, и он раскраснелся от смущения.
– Бёрнс родился двадцать два года назад. Я совершил страшную ошибку, не признав его своим сыном сразу… Сегодня я ее исправлю. Бёрнс, – папа повернулся к нему, – с этой минуты ты можешь называть меня отцом, если сам того захочешь. Знаю, мы с тобой уже обсуждали это, и ты оказался против, но если ты захочешь…
– Я всегда мечтал иметь отца, – перебил его Бёрнс. – Но мне по душе моя жизнь, не требующая ответственности и обязательств перед обществом. Я конюх, и хочу им оставаться. Так получилось, что меня уже не исправить… Боюсь, я не смогу стать хорошим сыном.
Мистер и миссис Вуд удивленно вздохнули. У миссис Вуд даже рот открылся слишком уж широко.
Мистер Болейн понимающе кивнул и напоследок сказал:
– Ты имеешь полное право жить, как хочешь сам, но помни – ты всегда можешь найти поддержку в этом доме.
– Спасибо, отец.
Ужин затянулся. После того как основные блюда были съедены, мы перешли в большую гостиную и расселись у камина. Родители заняли место на широком диване, мы с Риганом уселись в одно кресло, обнимая друг друга. Ванесса суетливо помогала Габите расставить закуски и напитки на низком столике, а Бёрнс, краснея и извиняясь, покинул дом. Сказал, что пора кормить лошадей.
Папа пытался его остановить, и тогда Бёрнс сказал:
– Я очень рад, что больше не один в этом мире. Но как бы сильно я ни хотел, я не смогу отказаться от своих привычек.