Небольшой, сложенный вчетверо лист бумаги. Лена очень долго стояла вместе со всеми, прислонившись лбом к стене часовне.
Потом обошла три раза вокруг и снова стояла, держа руку на холодном камне. Потом положила белые розы у стены.
- Пойдем. Ничего не надо говорить.
Мы вышли и молча пошли обратно. Лена очень осунулась, я заметил, как мелко дрожат ее пальцы – внешне она держала себя хорошо. Но всего ведь не скроешь…
- Можно тебя попросить кое о чем? – наконец, словно очнулась Лена.
- Попросить? Да, конечно.
- Ты никогда не говори мне об этом, ладно? Не надо.
Я помолчал, набираясь храбрости и уточняя слова. Тут каждое слово, как мина…
- У тебя еще все будет, Лена, все будет. Ты молодая, красивая, здоровая. Не надо ставить крест на себе. Да это тяжелый период в жизни, но все обязательно наладится.
- Я понимаю… Спасибо тебе. Но ты обещаешь?
- Обещаю, если просишь. Почему нет…
- Я тебе лучше расскажу вчерашний сон, это правда, очень странно.
- Лена, меня уже пугает твоя зацикленность на этих снах. Это могут быть просто расстроенные нервы. Отдохнешь, и сны пройдут. Тебе просто надо переключиться на что-то другое.
- Нет, это правда очень странно. Смотри – я опять узнала, что человек заснул и не проснулся. И мне снится, что я стою в этом коридоре, босая, в ночной сорочке, а дверь не поддается. Тогда мне приходит гениальная идея – можно войти в окно. И я бегу и выпадаю в окно, но почему-то лечу, и мне очень весело, я уже забыла, зачем лечу, все куда-то исчезает и только где-то далеко слышен плачь ребенка. Тихий такой. И я лечу на этот плачь, а потом понимаю, что он, этот плачь - везде. Что я внутри этого плача, что это я – этот ребенок, понимаешь?
- Сон как сон…
- Да нет же. Этот ребенок – это я. И больше нет ничего, теперь меня нет, а есть он. Только он. Этот ребенок. Он живет вместо меня, а я умерла. Настоящая я.
- То есть ты сейчас этот ребенок?
- Да, конечно. Это и должно быть так, это правильно. В жизни вообще всегда все правильно, не замечал? Та Лена заслужила то, что получила. Поэтому теперь живет не она, а этот ребенок.
- А, по-моему, ты сходишь с ума. Нет, пойми, я прекрасно… хотел сказать, понимаю – нет, скорее, думаю, что понимаю тебя. Вряд ли мужчинам дано такое понять, что значит носить ребенка под сердцем. Я хочу сказать, что твои чувства, конечно, объяснимы. Но нельзя дать им свести тебя с ума, прости, что неуклюже так…
Лена внимательно меня слушала и только замотала головой, словно выбрасывая какую-то мысль, а потом так просто, почти по-детски – вдруг взяла меня за руку. Так берут за руку дети своих родителей, я даже замер от неожиданности.
- Я хотела покаяться. Он не принял меня?
- Не знаю, Лена, так бывает. В жизни не всегда все можно объяснить. Иногда что-то важное для нас остается загадкой. Наверно, затем, чтобы мы не думали, что понимаем все и все контролируем. А мы, по сути, ничего не понимает и ничего не контролируем…
- Он не принял, я это чувствую. Он теперь чужой, знаешь, я вошла в церковь, а во мне все дрожит. Словно меня выгнали, а я самозванкой явилась… И люди на меня так смотрят… осуждающе…
- Лена, тебе кажется, они не знаю тебя.
- Я понимаю, но я это чувствую. И холод. Я даже молиться больше не могу, как раньше, словно потолок у меня над головой. Как мне быть, я не могу так…
- Не знаю. Ты потерпи, может, это пройдет. Точнее… что я говорю. Конечно, это пройдет. Может, тебе съездить к духовнику?
- Нет. Я не могу. Не могу его видеть. Мне кажется, у меня с церковью все. Я уже не могу, не должна… слишком грешная.
- А вот это уже отчаяние. Это грех, не мне тебя учить…
- Может быть… Но я не могу, пойми, я сегодня поняла.
- Ты же молилась?
- Да, - и у меня ощущение стены над головой. Огромной каменной стены. Я как прощалась…
- Это сегодня. Завтра будет, возможно, по-другому. Не надо делать выводов. Просто проживи это. Впрочем, какой из меня советчик.
- Ты рядом, это уже многое для меня. Я пока не могу, не хочу больше никого видеть. И Вадима…
- Андрей-то в чем виноват? Георгий?
Лена заговорила, быстро, сбивчиво, волнуясь…