Первым подарком, который он преподнес своей будущей жене, был обычный камешек, который он подобрал прямо на тротуаре по пути на свидание. Он вдруг разглядел что-то прекрасное в этом грубом, безобразном обломке и бурно ликовал по поводу того, как ему повезло, что никто не заметил это сокровище раньше него.
По сравнению с его подарком, увлажнитель воздуха, который Мудзу вручил мне на первом свидании, был просто царским даром.
Ричард обладал неиссякаемой энергией, вечно размахивал руками. Он мог часами разглагольствовать об эстетике.
— Что такое духовное и что такое визуальное познание истины? Почему они иногда так отличаются друг от друга? Вот глаза у вас широко открыты, а прямо перед вами — соблазнительная женщина, но вы ничего не чувствуете. Но стоит лишь закрыть глаза, и вдруг вы прозреваете и видите все — именно так — абсолютно все!
— Как можно ничего не чувствовать, видя перед собой соблазнительную женщину? — подшучивал над ним Мудзу.
Изящная и вечно молодая Ви была воплощенной безмятежностью. Ее тело лениво и грациозно перемещалось в пространстве, задрапированное складками тончайшего, расшитого цветами кимоно, а лицо было скрыто слоем безупречного макияжа. И даже веки у нее поднимались и опускались томно и неторопливо, словно в замедленных кадрах старого фильма. Подобно царственному и ностальгически прекрасному лебедю, она словно вплыла в эту жизнь из глубины Средневековья.
— Даже если писатель посвятит всю жизнь тому, чтобы выразить словами обуревающие его чувства и мысли, у него все равно останется потаенный уголок души, куда он не захочет пустить читателей. Конечно, речь не о личной жизни, а скорее о метафизических вещах. Ты понимаешь, о чем я, — многозначительно произнес Ричард, пристально глядя на меня.
— Ну… в общем… — я была готова капитулировать. Господи, он совсем не похож на преуспевающего торговца недвижимостью! В тот момент мне не хотелось говорить о творчестве. Из-за предательского головокружения я едва сохраняла равновесие в туфлях на высоких каблуках, намертво прикипевшее к коже облегающее платье душило меня, как удав, я задыхалась. Пора было уходить.
Уж и не помню, что я говорила Ричарду, но после несколько прощальных поцелуев и объятий нам с Мудзу удалось ускользнуть. По возвращении в его квартиру я, сбросив надоевшие туфли и вынув шпильки из волос, начала было расстегивать пуговицы на платье, но Мудзу остановил меня:
— Погоди немного, тебе не справиться самой. Давай я тебе помогу.
Я замерла, самодовольно улыбнувшись.
— Прости, я только вымою руки, — проговорил он, поспешно направившись в ванную комнату. Послышался плеск воды, звук закрывающегося крана, и Мудзу быстрыми шагами приблизился ко мне.
Он пожирал меня взглядом, не сводя лихорадочного взора с шелкового ципао, а затем схватил в объятья. И не отпуская, принялся целовать в шею за мочкой уха, ласково и нежно поглаживая руки, плечи и грудь. Слой плотного шелка был неотделим от моего тела, как кожа. Он многократно усиливал наслаждение от прикосновений Мудзу, ощущения были ярче, чем если бы он ласкал обнаженное тело.
— Нравится? — промурлыкала я.
Он молчал.
— Слышишь этот тихий шелестящий стон умирающего шелка? — Я говорила тихо, словно во сне. Сердце взволнованно билось в предвкушении наслаждения.
Это была настоящая я. Именно такая женщина, какой меня создала природа. И я бессильна это изменить. Некоторые вещи в нашей жизни предопределены и неодолимы. Они в крови. Такой уж я родилась.
Я взяла Мудзу за руку и провела по натянутой, готовой лопнуть ткани, показывая, как нужно ее разорвать. Сначала от разреза на юбке резким движением вверх, а затем тихо и неторопливо продвигаться все выше и выше. Затаив дыхание, молча, чтобы не пропустить самый прекрасный и трогательный момент, когда шелк издаст последний, ни с чем не сравнимый по красоте вздох.
В глазах Мудзу загорелся тот притягательный яркий свет, который неизменно возбуждал меня. Меня обдало жаром, а влагалище свело сильным — до боли — спазмом.
И снова Мудзу был моим богом. Он бросил меня на кровать и стал исступленно рвать на мне платье.
Я стонала, извиваясь подобно змее, пытающейся скинуть кожу. Мудзу засмеялся и зажал мне рот поцелуем.
— Тс-с… — прошептал он. Его тело напружинилось, и он, преисполненный жалости к этой умирающей красоте, неумолимо рвал шелковое ципао в клочья.
Звук рвущегося шелка, чистый и звонкий, едва различим, печален и прекрасен. Пытаясь улететь, он запутывается в ресницах и еще долго дрожит на них, не желая умирать. Вы закрываете глаза и слышите этот слабый, беспомощный шелест, а потом вас подхватывает и уносит жаркой безжалостной волной.