Если хорошие, добрые чувства, например, любовь, в вашем представлении уподобляются садовым цветам, то отрицательные — сорнякам в том же саду. И чтобы в вашей жизни было больше цветов, нужно научиться пропалывать сорняки, делать из них удобрения и на этом перегное выращивать новые нежные цветы.
Некоторые полагают, что их нравственный долг — постоянно искоренять злые, отрицательные чувства в своем сердце, а из головы изгонять дурные мысли. Но это неверно. Страдание, скорбь и несчастье — не есть зло. Они неотъемлемая часть жизни. Человеку нужно лишь преобразовать их, направив во благо себе и окружающим.
Однажды вечером на пороге меня остановил ученик Созерцателя первозданной природы — молодой монах по имени Хой Гуан, с которым старец играл в го в день моего прибытия на остров, — и сказал, что его Учитель болен.
При этих словах я словно приросла к замшелым плитам храмового крыльца, на миг окаменев, как эти древние каменные ступени. Я не смогла скрыть огорчения.
— Что с Учителем? — спросила я. — Он тяжело болен?
— Прошлой ночью он немного простудился, — поспешил успокоить меня Хой Гуан. — Но он уже сам приготовил себе целебный травяной отвар и теперь спит. Ничего серьезного.
При этом известии я облегченно вздохнула, хотя на сердце по-прежнему было тревожно.
Хой Гуан направлялся на южную оконечность острова в храм Пуцзи, чтобы забрать буддистские манускрипты. И поскольку мне нечем было заняться, я последовала за ним по узкой извилистой тропке, петляющей по горному склону. По дороге мы беседовали.
Я поинтересовалась, почему Хой Гуан решил стать монахом. Оказалось, его мать была истово верующей женщиной. Много лет она была бесплодной и дала обет перед статуей Будды, что, если у нее родится ребенок — мальчик или девочка, — она отдаст его в услужение Богу, в монастырь.
— Скажи, а все эти долгие годы послушничества ты тосковал по матери? — спросила я.
Хой Гуан низко опустил голову и ничего не ответил. Лишь на долю секунды на его светлокожем лице промелькнуло то выражение стоической, безропотной обреченности, которое иногда можно заметить на лицах монахов и монахинь, закаленных многолетним аскетизмом. Полы желтого монашеского одеяния из легкой ткани слабо трепетали от дуновения влажного океанского ветра. Кожа на наголо обритой голове отливала зеленью; от него веяло нерастраченными гормонами и беззащитной юностью.
По мимолетному выражению на его лице я безошибочно поняла: он страшно тоскует по матери, порой ему так горько и одиноко, что иногда любовь к ней перерастает в ненависть.
У ворот храма Пуцзи Хой Гуан поговорил со стражей, и нас впустили без билетов. Здесь было гораздо больше паломников, чем в Храме благодатного дождя. Бродя по его залам, я то и дело натыкалась на молящихся. Убранство храма было поистине великолепным, все переливалось яркими красками — всеми оттенками зелени, — ослепительно сверкало позолотой, поражало воображение искусной резьбой и драгоценными украшениями. Хой Гуан быстро разыскал своего соученика по семинарии, другого молодого монаха по имени Шэнь Тянь, забрал у него манускрипты и гостинец — небольшое пирожное. Эти двое были похожи, как братья-близнецы.
Пирожное было упаковано в небольшую картонную коробочку, и на обратном пути Хой Гуан старался идти как можно осторожнее, чтобы не уронить его. Ему бы и в голову не пришло съесть пирожное самому. Это был гостинец для любимого Учителя — для Созерцателя первозданной природы.
По словам Хой Гуана, это невинное лакомство было единственным отступлением от традиционного вегетарианского монашеского рациона, которое позволял себе Учитель. Ведь Созерцатель первозданной природы рос любимым, избалованным ребенком в богатой семье. И русские ссыльные, находившиеся у них в услужении, готовили восхитительные пирожные с кремом, самые изысканные в Шанхае. С тех пор Учитель и полюбил эти сладости. Став монахом, он отрекся от всего, что связывало его с прошлой жизнью, и лишь изредка баловал себя пирожным, иронично называя его «совершенным искушением для несовершенного духа».
— А разве монахам разрешено есть пирожные? — сдержав смешок, полюбопытствовала я у Хой Гуана.
— Да, если они с кремом ручного приготовления, — ответил юноша.
— Значит, им можно есть яйца!
— Ах, вот вы о чем. Не так давно здесь, на острове, монахи как раз обсуждали этот вопрос. Половина утверждает, что в этом нет ничего греховного, другая половина полагает, что этого делать нельзя.