С этой уверенностью он шагнул в открытую дверь, оказавшись в узком коридоре, который вел к другой двери, а уже за ней…
Кабинет Кохановского Олега Валерьяновича удивил. Это была большая, похожая на пенал комната, окна которой были плотно занавешены тяжелыми темно-зелеными шторами. Свет сквозь эти шторы проникал с какой-то тусклой обреченностью, едва освещая темные стены, темную мебель и самого хозяина кабинета — крупного мужчину с каменным лицом и таким же каменным взглядом. Впрочем, взгляд этот Совкову был почти недоступен — его скрывал полумрак и расстояние, отделяющее хозяина кабинета от посетителя. Георгий Александрович сидел в торце длинного, почти во всю комнату, стола, вдоль которого выстроился, казалось, бесконечный ряд стульев. Олег Валерьянович поздоровался, Кохановский кивнул. Совков вознамерился было пройти вглубь кабинета, но тут же почувствовал прикосновение руки Пилястрова и услышал его тихий голос:
— Сюда, пожалуйста.
Сергей Борисович предупредительно пододвинул стул, и Совкову ничего не осталось, как сесть у противоположного торца стола. Это было отнюдь не самое удобное место. Олег Валерьянович вдруг вспомнил свое посещение театра на Таганке лет пятнадцать назад, куда билет он смог достать только на галерку, и весь спектакль мучался оттого, что половину действа плохо видел и скверно слышал. Однако сейчас он так же, как и тогда, был благодарен судьбе, что ему досталась хотя бы галерка.
Совков ждал первого слова — конечно, это слово должно было принадлежать Кохановскому, но произнес его Пилястров:
— Начинайте, Олег Валерьянович, Георгий Александрович вас слушает.
Кохановский едва качнул головой.
Совков никогда не считал себя особо красноречивым, но у каждого бывает свой звездный час. И этот час наступил, ужавшись в десять минут, о которых предупредил Пилястров. Конечно, Совков помнил дословно, что хотел поведать президенту "Консиба", он репетировал свою речь многократно, но действительность превзошла предположения. Он говорил убедительно, логично, вдохновенно, как может говорить человек в минуты высочайшего подъема или тогда, когда ему уже больше нечего терять.
Олег Валерьянович замолчал в ожидании естественных, на его взгляд, вопросов, но вопросы не последовали. Вместо этого Кохановский вновь качнул головой, и на его лице появилось некое подобие улыбки. Улыбка была каменной, как и само лицо, но все же это была улыбка.
И тут же оживился Пилястров. Он сгреб чертежи и расчеты, приготовленные Совковым, и устремился к противоположному концу стола, разложив их перед Кохановским. Георгий Александрович взял бумаги в руки, перебрал их по листочку, после чего вновь сложил в стопку и кивнул.
Совков понял, что это одобрение, но не знал, как ему вести себя дальше, однако все опять решил Пилястров. Он подхватил Олега Валерьяновича под локоть и, шепнув на ухо "Все просто замечательно!", подтолкнул его к двери.
— Большое спасибо, до свидания! — воскликнул Олег Валерьянович проникновенно и получил в ответ очередной кивок головы. Ему показалось, что на сей раз этот кивок был похож на поклон.
За те несколько минут, что Совков провел в кабинете Кохановского, тихая безлюдная приемная превратилась в шумную и многолюдную. Все это впечатление создавали четыре человека — маленькая взъерошенная женщина лет сорока, очаровательная девушка с ярко голубыми глазами и двое парней с телекамерой, осветительными приборами и связкой шнуров. Главной, по всей вероятности, была взъерошенная женщина, по крайней мере именно она больше всех суетилась, громким голосом раздавая указания. При появлении Пилястрова она замахала руками и застрекотала:
— Мы везде все отсняли. Между прочим, времени потратили гораздо больше, чем планировали, потому что…
— Это мы учтем, — мягко перебил ее Пилястров.
— Да, учтите, но дело не в этом, — перебила в свою очередь женщина, но отнюдь не мягко, а, наоборот, довольно резко. — Нам нужен кадр с Кохановским. Без этого будет полная чушь! В конце концов, все решат, что Кохановский — это символ, это ваша придумка. А мы не какую-то туфту снимаем! Нам в кадре нужен живой Кохановский. Пусть он даже молчит, если он у вас такой неразговорчивый, но нам нужно его лицо!
— Между прочим, — все с той же мягкостью в голосе заметил Пилястров, — вот перед вами человек, который только что общался с Георгием Александровичем. И он вам подтвердит, что Георгий Александрович — это отнюдь не символ и не придумка.