— Я не могу осуждать Георгия Александровича, в конце концов, он имел право, чтобы его благородные намерения… — Олег Валерьянович осекся, словно со стороны услышав свой голос и ощутив всю ничтожность этого жалкого лепета.
Наташа понимающе вздохнула. Она была девушкой доброй, но слишком молодой, чтобы сознавать глубинный смысл старого изречения "Ложь во спасение", а потому сказала с решимостью человека, считающего правдивую ясность великой добродетелью:
— Никаких благородных намерений у него и в помине не было! — отрезала она. — Этот затворник, эта голова профессора Доуэля с самого начала придумала использовать вас в рекламных целях. Вот так. Потому он и соизволил вас принять, чтобы вы от восторга захлебывались прямо в камеру!
"А Сергей Борисович, такой доброжелательный, предусмотрительный, располагающий, он что — всего лишь фантазия? А его объяснения по поводу путча, ГКЧП и непонятных перспектив — это тоже всего лишь придумка?" — хотел было воскликнуть Олег Валерьянович, но промолчал. Зато не промолчала Наташа. Она словно снежинки подхватила невысказанные вопросы Совкова и произнесла с легкой усмешкой, в которой сожаление естественно перемешалось с иронией:
— Бедолага Пилястров. Он, конечно, в этой истории оказался круглым дураком. Но, в конце концов, он помощник Кохановского. Тот его подставил, но нечего было подставляться.
… Всю ночь Олег Валерьянович не спал. Думал, вспоминал, сопоставлял. А утром все для себя решил. И от этого решения ему стало легко и… страшно. Но это был не тот страх, который он знавал все прошедшие годы. Это был не страх маленького человечка, зажатого большими обстоятельствами, — это был страх человека, сознающего, что никому другому, а только ему принадлежит выбор. И от осознания этого душа Олега Валерьяновича наполнилась удивительной легкостью.
Глава 3
Если бы Георгия Александровича Кохановского спросили, что способно убить его в одночасье, он бы ответил: потеря библиотеки.
Это была удивительная библиотека — пожалуй, одна из самых богатых и значительных среди всех личных библиотек. Собирать ее начал еще прапрадед Георгия Александровича, профессор филологии Московского университета, а уж потомки его (тоже профессора филологии и тоже Московского университета) не только сумели сохранить коллекцию, но и преумножили ее с истинно профессиональным знанием дела и наследственной любовью к книгам.
По нынешним временам библиотека оценивалась очень серьезными суммами, но президент компании "Консиб" совершенно не мог понять, какое отношение к книгам имеют деньги. Книги для него были бесценны.
Возможно, Георгий Александрович несколько по-иному смотрел бы на финансовую роль книг, если бы знал, что такое бедность или, по крайней мере, понятная многим его сверстникам забота "дотянуть до зарплаты". Но он ничего такого не знал — внук и сын состоятельных по советским меркам профессоров, выросший в большой квартире в центре Москвы, понятия не имел, что значит считать каждый рубль.
По большому счету он вообще редко держал деньги в руках. В этом просто не было необходимости. В последние годы, когда Георгий Александрович возглавлял компанию "Консиб", он имел все, что нужно, но денег не платил, ибо платили их другие. А до того, в прежней жизни, тоже всегда были люди, которые избавляли его от необходимости шариться в кошельке, и этими людьми были его родные.
Все это могло показаться крайне странным — ну, не в башне же из слоновой кости жил человек, который всем был известен как основатель не какого-то монашеского скита, а крупной организации с разветвленными связями? Но в действительности все так и было. Георгий Александрович Кохановский жил в своеобразной башне, правда, не из слоновой кости, а из книг, и тому были свои причины.
Он родился тихим замкнутым мальчиком с глазами, обращенными вглубь себя. Как единственного, а потому особо любимого внука и сына его бесконечно лелеяли и нежили, одаривая всевозможными игрушками. Любовь близких он воспринимал с детской естественностью, к игрушкам же относился с недетским равнодушием. Всевозможные машинки, конструкторы, плюшевые медвежата и прочие радости детского досуга привлекали его внимание от силы минут на десять, после чего тут же меркли рядом с очередной книжкой.
В пять лет Георгий читал уже бегло, в шесть был допущен к свободному странствованию по домашней библиотеке, а в семь лет, когда пришла пора идти в школу, недоуменно смотрел в букварь, силясь понять, какой же смысл заложен в этой книжке. Впрочем, тогда уже было ясно, что в обычную школу Георгий не пойдет, а в необычную… Имело ли смысл?