Их появление удивило, а сделанное ими предложение ввергло в изумление. Эти двое предложили Георгию Александровичу стать президентом компании со странным названием "Консиб". "Континентальная Сибирь", — пояснили ему, назвав город, где должен был обосноваться штаб компании.
Конечно, Георгий Александрович знал, вернее, — слышал, что такое бизнес, но даже предположить не мог, какое он может иметь к этому отношение.
"Вы просто будете считаться президентом. И ничего более, — сказал тот, кто явно был за главного. — Вам не надо будет ни в чем разбираться и ничего делать. И разбираться, и делать будут другие. Вы же станете жить в полном довольствии, читать свои книги и лишь время от времени появляться в офисе. Конечно, вам придется подписывать различные бумаги, но тут можете совершенно не волноваться. У вас будет надежный помощник, который оградит вас от всех проблем, от ненужных контактов и прочего, что может хоть как-то осложнить вашу жизнь. Иными словами, мы предлагаем вам спокойную богатую жизнь, выдвигая лишь два условия, — вам предстоит уехать из Москвы и в дальнейшем всецело полагаться на рекомендации, которые вам будет давать ваш помощник. То есть я, Сергей Борисович Пилястров".
Георгий Александрович думал два дня, а на третий согласился, решив, что ему нечего терять, кроме как приобретать. И в этом он не ошибся. Пилястров сделал все, как и обещал. Он устроил ему богатую, не обремененную проблемами жизнь.
Первые годы Георгий Александрович обитал в большой квартире, очень похожей на ту, в которой провел четыре десятка лет, обставленной привезенной из Москвы мебелью и, разумеется, стеллажами с книгами. Был ли это намеренный выбор Пилястрова, Георгий Александрович не задумывался — его вполне устраивало, что он чувствовал себя в новом доме так, будто никогда не покидал старый. Заботы о быте его не волновали — этих забот попросту не существовало. Они решались сами собой.
Время от времени Пилястров привозил Георгия Александровича в офис, где тот сидел в большом полутемном кабинете и читал книги. Эти выезды ему не очень нравились, но он не противился, сознавая, сколь мизерна эта плата за уединенную благополучную жизнь.
Он не знал и не пытался узнать, что делает возглавляемая им компания. В бумагах, которые давали ему на подпись, он не понимал ровным счетом ничего, да он их и не читал. Ему вполне хватало чтения книг. Ни телевизора, ни радио он в своем доме не держал, хотя несколько раз в его кабинет заводили людей с телекамерами, но буквально на пару минут. Те пытались что-то быстро отснять под бдительным присмотром Пилястрова, который не подпускал телевизионщиков ближе чем на три метра и не позволял задавать вопросы.
Несколько раз — и это тоже были считанные разы — Пилястров приводил в его кабинет каких-то людей. Они садились на противоположном конце длинного стола и что-то говорили. Это были короткие монологи, изначально не предполагавшие диалога. Правила игры Георгию Александровичу были ясны, он смотрел в лица людей, но почти их не видел. Ему это просто было не нужно и не позволительно.
Через несколько лет Георгий Александрович переехал за город в большой коттедж вместе с парнем, которого звали Андреем и который, несмотря на внушительные габариты, умудрялся оставаться почти незаметным. Георгий Александрович никогда не стремился на природу, но березы, ели и сиреневые кусты, в избытке росшие вокруг коттеджа, навевали воспоминания дачного детства, действуя удивительно умиротворяюще.
На закате он любил посидеть на скамейке возле пушистой ели и подышать чистым, пропитанным хвойным ароматом воздухом — этих прогулок, длившихся обычно не более часа, ему вполне хватало для ощущения физического простора. Его не смущало, что этот простор умещался на полутора гектаров площади, обнесенной забором с сигнализацией, — Георгия Александровича никогда не манила безграничность пространства.
Он слишком привык к своему изолированному миру. К этому его приучила долгая жизнь глухонемого человека.
Глава 4
Олег Валерьянович Совков не был мстительным. Он умел примиряться с мелкими невзгодами и крупными неудачами, находя смысл в том, что судьба витиевата, переменчива, но она ниспослана как данность. Это была вовсе не вера в бога (воспитанный на атеизме он так и не научился верить во Всевышнего) — это было простое житейское разумение, основанное на проверенной практикой истине: жизнь полосатая. Конечно, Олегу Валерьяновичу хотелось побольше светлых полос, а темных полос ему не хотелось вовсе, однако он понимал, что желания и возможности — как два супруга, которые стремятся жить вместе, но при этом всегда находятся в состоянии развода.