Входит А л е к с а н д р а П р о к о ф ь е в н а. Она промокла, в руках корзина.
Б а с а р г и н а. Ой, господи, насилу добралась!
Б а с а р г и н. Наконец-то! Мы уж думали, что ты там жить останешься!
Б а с а р г и н а. Так что делать, Егорий! Что делать, Полюшка? Останусь.
П о л и н а. Что?
Б а с а р г и н а. Промочило ажно насквозь! Ехала на тракторе. Прямо в кузове. А кузов железный! Ничо не подстелено, так на каждой ямке по синяку! (Идет к печке.)
П о л и н а. Боже мой! Вы даже постарели за эту неделю.
Б а с а р г и н а. Постареешь, милая… Такого нагляделась… Ребятишки не обихожены! Грязные да голодные. Бабка-то ихняя попивает! Бражка не переводится. Как вечер, так в стельку! Папиросу в зубы, к печке сядет, да так и уснет. Да и понять можно! Калеченая! Ее по дурости поставили прицепщицей на сеялке. Она возьми да и засни. Заснула и под сеялку и угодила. Сеялка-то ладно, а за ней диски идут. Вот ее и порезало этими дисками. Вот как… Так что, Егорий, остаюсь я.
Б а с а р г и н. Да ты… мам, в уме? Мы тебя ждем, не едем, а она — остаюсь!
Б а с а р г и н а. Ты не маленький, не пропадешь. А тут ребятишки! Завтра Митю на легковушке пошлю за имя. Они уж ждут. Да и Нюре послабление. Угорела она от их. С этой бражкой она и читать разучилась. Потом, стирать не может. Рука порезанная. Сухожилие не так сшили, пальцы не разгибаются. Ребятишек кулаком гладит. Нет, Егорий, этих я выращу! Никому не отдам. И Даше полегче станет.
Б а с а р г и н. А я?! Полина не умеет готовить… Да и некогда! А сорочки?!
Б а с а р г и н а. Вон она молодая, здоровая. Потянет, Егорий, за троих потянет. Если прикрикнешь, конечно!
П о л и н а. Александра Прокофьевна… Я вам повода, кажется, не давала?
Б а с а р г и н а. Не давала, милая, не давала. Я его не давала. Мало ты работаешь, дочка, мало! Пуще надо. Всю неделю про вас думала… Ничего. При таких деньгах проживете.
Б а с а р г и н. Но ты-то сама? На что себя обрекаешь? Жили они тут без тебя и еще проживут!
Б а с а р г и н а. Приустала я… И спины не чую! Пойду лягу. Утром вставать рано… (Уходит.)
П о л и н а. Ее как подменили! Она совсем другая! Какая-то жестокость в словах…
Б а с а р г и н. Ладно! Станем и мы собираться. Завтра и уедем!
П о л и н а. В конце концов, я знаю женщину, она пойдет к нам домработницей! Тем более что комната освободилась. И комната неплохая!
Б а с а р г и н. Такое чувство, что кого-то похоронил… (Замолкает и садится на стул.)
Полина идет к окну. Смотрит на дождь.
П о л и н а. Пойдем к себе… (Уходит.)
Через некоторое время уходит Басаргин.
Входит Д а ш а.
Д а ш а. Спите? А ужинать? (Тихо. Даша вдруг видит корзину. Открывает ее и достает детские вещи. Рубашку, штанишки… Она наклоняется над корзиной и тихо, едва слышно плачет.)
Свет гаснет.
Дом Басаргиных. В доме Д о м н а П а н т е л е е в н а и А л е к с а н д р а П р о к о ф ь е в н а.
Д о м н а П а н т е л е е в н а. И правильно ты надумала, Лександра! Ребятишек поднять надо, да и самой помереть дома! Вон оно, кладбище наше, любо смотреть… Березняк, высоко стоит, место сухое. А то в Москве помереть? Сожгут, милая, в колбу пепел складут, и что ты хошь, то и делай с этим пеплом. А тут все свои лежат, родные, знакомые! И тебе сухонько, и тебе тепленько! А внучата придут, скажут — бабонька наша родимая тут полеживает… (Всхлипывает.)
Б а с а р г и н а. Кладбище-то хорошее, да к ему дорогу надо хорошую! А то в непогоду помри, на чем тебя повезут? На санях! Как дядю Гришу волокли? Волоком.
Входит Л у к о в.
Л у к о в. Здравствуйте, бабушки. А где Егор Андреевич?
Б а с а р г и н а. Поехал сувениру покупать. Он до него охочий! Куда ни едет, отовсюду сувениру везет. Масок разных понабрал, ажно страшно глядеть! А по мне, так никакой красы в этих самых масках. Одно надругание! А то еще оружье собирает. А как какое оружье возьми да грохни? Кто его проверял?
Л у к о в. Опасная жизнь, Александра Прокофьевна.