Д а ш а. Вы когда прибыли в Москву?
Т и х о в. Вчера вечером. Сразу вам и позвонил.
Д а ш а. Ну что это за кое-что? Впрочем, это все ерунда! Вы меня своим дурацким слогом завораживаете! Я без вас лучше разговариваю, меня даже вначале спрашивали: где это я так научилась изъясняться? Я говорю, у нас все так говорят! Но все равно это неприятно. Я уже отвыкла. У нас девочки знаете как говорят? «Послушай, свались в канаву!»
Т и х о в. Зачем?
Д а ш а. Ну, не буквально, а в смысле «отстань».
Т и х о в. А я вам, Дарья Трофимовна, честно скажу, как свечерело, думаю: все, не придете. Думаю, обиделись.
Д а ш а. Как это вам такой номер дали?
Т и х о в. Заплатил… Сорок рублей дал за двое суток проживания.
Д а ш а. Меня едва пустили к вам.
Т и х о в. Как?!
Д а ш а. Хорошо еще, у меня паспорт был с собой. Да еще разных слов наговорили.
Т и х о в. Простите, Даша. Ради бога, простите меня, старого дурака! Не учел всех обстоятельств!
Д а ш а. Да что я, не знаю вас, что ли?
Т и х о в. Даша, кто ведал, что так полюбить можно! Ведь я же двадцать четыре года прожил с женою своей и не думая про любовь.
Д а ш а. Как наш город?
Т и х о в. Стоит наш городок… Как вы уехали в Москву, так он словно умер. Тихо, пусто, только пьяные поют. А что поют, непонятно. Одни голоса, Дарья Трофимовна! Голоса кругом, голоса! А где же сами люди! Образа, так сказать?..
Д а ш а. Что же вы дрожите… да успокойтесь! Ну?!
Т и х о в. Я сейчас, я мигом, моя милая, моя ненаглядная! Я присяду… Вот… Я ведь, я разошелся с женою своей. Да! Имущество делить не стал. Все ей оставил. Да и, по правде сказать, пока нас разводили, она это имущество спрятала. Сын приходил с женою. Хотелось мне с сыном поговорить, а разговору не получилось. У него одно словечко: «Да брось ты! Блажишь!» Где они этих слов нахватались?! Что это за слово поганое — «блажить»?! Не блажу я, Даша, а люблю вас! Ладно, не буду! Вот что я хотел вам сказать… Сами понимаете, по телефону никак нельзя. Сейчас я вам скажу… Дорогая моя, несравненная… В последний раз мы с вами видимся! Не стану я более мешать никому, ни вам, ни себе. Ведь и в самом деле до края дошел! А раз дошел, а назад нельзя — значит, все.
Д а ш а. Что вы говорите?
Т и х о в. Вот взять фамилию мою — Тихов. Разные другие имеются: Удальцов, например, Пожарский, Минин! Есть и иностранные. А тут Тихов. От одной фамилии присмиреешь. Ох, Даша… Уехали вы, стал я к себе приглядываться. Что я, думаю, за особа такая, в которой столько чувств развилось? Вернее, чувство, оно вроде как одно, а состоит… Прямо не любовь, а химия какая-то! Вот вы есть совершенство! Гляжу на вас, господи, прожектор вы ослепляющий!
Д а ш а. Сколько я уже не слышала всего этого… Я ломаюсь, Аркадий Калинович! Я ломаюсь… Вот вы про голоса хорошо сказали. Я, когда приехала, на мойке работала, в ресторане.
Т и х о в. Вы?!
Д а ш а. Так вот, у нас гулкое помещение. И лифт, по которому нам посуду спускают. И оттуда, сверху, через шахту лифта, к нам долетают пьяные голоса. И такое чувство возникает, словно люди только и делают, что гуляют.
Т и х о в. Вы же артисткой собирались… Вы же поступать поехали?
Д а ш а. Это я так, чтобы не приставали, я нашей жизни испугалась.
Т и х о в. Может, вы вернетесь?
Д а ш а. Никогда…
Т и х о в. Помните наши разговоры о XXI веке? Вы тогда сильно на меня подействовали! И я поверил сразу, что в нашем городке не только XXI века, а бани и той нету! И люди живут… Прищемленные люди! Господи, и вас переехало. Что же мы за народ такой, перееханный?.. И за что? Может, за гордыню нашу? Как бы это разобраться, а? Вот меня взять, к примеру. Ну какой я Аркадий? Во-первых, я деревенский. И деревенька-то наша — двенадцать домов и две коровы! Никто не знает, зачем живет ни народ деревенский, ни эти две коровы! А мать моя, Полина Ивановна, так еще меня и Аркадием сделала. Аркадий брюнетом должен быть! Высокий чтоб. Брюнет. Вот есть такие Аркадии — побреют щеки, а они у них синие сделаются. Вот это — Аркадий! А переименоваться совестно. Ладно, как-нибудь доживу. Живет же у нас в деревне кобель по имени Фелисан. А если к нему приглядеться, то какой он Фелисан? Обыкновенная дворняга. И уши у него книзу, и хвоста путного нету. А живет! Я уже и на себя эту собачью философию прикинул. А не такой ли я? И нет ли тут какой насмешки сверху? А чего ему там не пошутить? Дунул, плюнул… а ты живи, майся, страдай! Дожидайся XXI века с кнопками. Пишут же, паразиты, про Японию, к примеру! Роботы там у них разные и музыку сочиняют, и сами играют! И готовят тебе обеды, и машины ладят. А твое дело — жить! А ведь в этих речах, кроме вероломства, ничего хорошего! Волю подрывают! Вот мы маленькие люди, так чтоб еще бы меньше… Зверье погубили, а роботы теперь… Будет у нас в деревне робот Фелисан. А все мать… Да она и женщина-то у меня тихая! И отец у меня еще тишей! Между прочим, отец-то мой, ведь он же воевал! А спроси его! Сейчас застесняется. Помню, как я подрос, спросил маму: мама, говорю, вы за что же меня так, Аркадием наградили? А она говорит: чтобы ты в деревне не засиживался. Чтоб в город ехал ты! А в городе все, мол, сплошь Аркадии и Сергеи. Спутала она меня. Ведь если бы меня звали как попроще, я, может, никуда из деревни не уехал. Жил бы себе да жил! А тут кричать можно? Меня иногда на крик тянет. Я бы пел, да слуха нету. Кричать выучился.