Мои слова ошеломили Ибн аль-Фурата, и он сказал: “Враг Аллаха! И ты решишься на такое?”
Я ответил: “Я не враг Аллаха. Уж если кто враг Аллаха, так это тот, кто поступает со мной так, что вынуждает меня помыслить о таком деле. Почему я должен считать, что не имею права нанести ущерб человеку, который замышляет разорить и погубить меня?” Он сказал: “А что я должен сделать, чтобы этого не было?” Я ответил: “Ты должен немедленно дать страшную клятву: всегда быть на моей стороне, а не против меня, как в малых делах, так и в больших, не уменьшать полагающиеся мне выплаты, не вмешиваться в мои дела, не ущемлять меня ни в чем, но всячески споспешествовать мне и доброй славе обо мне, не причинять мне никакого вреда, не плести против меня интриг и не навлекать на меня беды и невзгоды в открытую или исподтишка, и всякое прочее”. Я старался обезопасить себя от всего, что он мог сделать против меня и что заставляло меня бояться его.
Тогда он сказал: “Но и ты поклянись той же клятвой, что помыслы твои искренни, что ты будешь покорен мне и окажешь мне содействие”. Я ответил: “Хорошо!” Он сказал: “Да проклянет тебя Аллах! Ты, должно быть, дьявол и околдовал меня!”
Он потребовал бумагу, перо и чернила, и мы вместе составили клятву. Сначала я взял с него клятву, а потом он — с меня.
Когда я собирался уходить, он сказал: “Абу Абдаллах, ты возвысился в моих глазах и снял бремя с моей души. Клянусь Аллахом, для аль-Муктадира, когда он увидит деньги, уже не будет, как ты говоришь, существовать различия между мной, со всеми моими достоинствами, способностями и положением, и самым жалким из моих катибов! Пусть то, что произошло, останется тайной между нами”. Я ответил: “Клянусь Аллахом!” Он сказал: “Приходи утром ко мне в диван и увидишь, как я тебя приму”.
Когда я встал, он сказал своим слугам: “Идите все перед Абу Абдаллахом!” Двести его слуг пошли передо мной, и я вернулся домой до рассвета.
Отдохнув, я пошел к вазиру в то время, когда он принимал посетителей. Он выказал мне больше почтения, чем всем остальным, всячески расхваливал меня и обращался со мной так, чтобы все поняли, что между нами воцарился мир. Кроме того, он распорядился разослать чиновникам в провинциях письма, повелевая им уважительно обращаться с моими поверенными и охранять мое имущество и мои поместья. Он также приказал катибам в диванах убрать вся изменения, которые они внесли по его повелению в сумму взимаемого с меня налога — а он был увеличен, — и взимать с меня столько, сколько раньше. Я поблагодарил его и встал. Он велел слугам идти впереди меня, и его хаджибы двинулись передо мной с обнаженными мечами. Люди это видели и изумлялись. Мое положение было восстановлено, и никто не знал причины нашего примирения.
Вазир молчал об этом, пока его не схватили, и тогда я рассказал эту историю. Абу Али продолжал:
— Разве такие поступки и такая находчивость имеют что-нибудь общее с тем, что о нем рассказывают?
— Нет, — ответил я.
(1, 10, 36) Мне рассказывал Абу Мухаммад Абдаллах ибн Ахмад ибн Бакр ибн Дассах, что он слышал от наших шейхов такую историю:
— Однажды в присутствии кади Абу Умара зашел разговор об Ибн аль-Джассасе и его глупости. Абу Умар сказал: “Клянусь Аллахом, он не таков! Несколько дней назад я зашел навестить его, а у него во дворе был разбит шатер. Мы сидели около него и разговаривали, когда за шатром кто-то зашаркал туфлями. Он крикнул слуге: „Приведи ко мне женщину, которая только что прошла за шатром!" Слуга привел девушку-негритянку. Тогда Ибн аль-Джассас спросил ее, что она там делала. Она ответила: „Я шла сказать слуге, что обед готов, и спросить, можно ли его подавать". После этого он велел девушке идти по своим делам. Я понял, что он хотел этим показать мне, что так ходит простая негритянка, а не женщина из его гарема. Он очень боялся, как бы я не подумал дурно о его гареме. Ну разве может такой человек быть дураком?!”
(1, 23, 63) Вот что рассказал мне кади Абу-ль-Хусайн ибн Аййаш:
— Однажды я увидел, как мой друг сидел в одной из лодок плавучего моста в Багдаде в очень ветреный день и писал. Я сказал: “Как ты пишешь здесь в такую погоду?” Он ответил: “Я хочу подделать почерк одного человека, у которого дрожит рука, а моя рука для этого не подходит. Вот я и решил сесть здесь, чтобы моя рука дрожала от качания лодки и чтобы мой почерк уподобился тому, который мне нужно подделать”.
(2, 77, 145) Абу Мухаммад Яхья ибн Мухаммад рассказал мне со слов Абу Исхака Мухаммада ибн Ахмада аль-Карарити историю, которую этому последнему сообщил Насир ад-Дауля Абу Мухаммад аль-Хасан ибн Абдаллах ибн Хамдан:
— Вскоре после моего рождения, — рассказывал он, — мой отец Абу-ль-Хайджа сильно невзлюбил меня за способности, которые заметил во мне и из-за боязни потерять свою должность: он был со мной высокомерен, груб и суров и ограничивал меня во всем, а мне приходилось терпеливо сносить все это. Но тут его назначили охранителем Хорасанской дороги. Тогда он осмотрел своих лошадей, отделил с полсотни больных и тощих и сказал мне: “Хасан, через два месяца я уеду для исполнения должности, а этих лошадей я отдаю на твое попечение. Так я смогу проверить, можно ли поручить тебе какое-нибудь сложное дело. Будешь ухаживать за ними так, что они станут гладкими да резвыми, — значит, можешь справиться с этим поручением, и я буду считать, что ты годишься и на что-нибудь посерьезнее. А если твой уход не пойдет им на пользу, это поручение будет первым и последним”.