— Я ехал в Рамлу и прибыл туда, когда все уже спали, поэтому я свернул на кладбище и вошел в одну гробницу. Я сбросил с себя кожаный щит и улегся на него, сжимая в руке меч. Я решил остаться там на ночь и войти в город, когда наступит день. Однако в гробнице было жутко, и я не мог уснуть. Вдруг послышался какой-то шорох. Я подумал, что это разбойники, но нападать на них было опасно, так как могло оказаться, что их слишком много. Поэтому я оставался в своем укрытии и не двигался, но потом, дрожа от страха, все же высунул голову из гробницы.
Увидав какого-то зверя вроде медведя, я спрятался снова, а зверь двинулся к гробнице напротив, долго оглядывался и ходил вокруг, а потом снова оглянулся и вошел в гробницу. Все это показалось мне подозрительным, и я очень захотел узнать, что он станет там делать. А он сначала вошел в гробницу, потом сразу из нее вышел, и так повторялось несколько раз. Потом я увидел, как он снова вошел в гробницу и стал раскапывать землю.
Тогда я подумал, что это наверняка грабитель могил. Глядя на то, как он копал, я был убежден, что он действует каким-то железным инструментом. Я не трогал его еще некоторое время, чтобы он почувствовал себя в совершенной безопасности. Когда он выкопал большую яму, я взял щит и меч и тихонько на цыпочках вошел в гробницу.
Увидев меня, существо это поднялось в человеческий рост и сделало такое движение, словно собиралось ударить меня по лицу рукой. Тогда я ударил по этой руке мечом и отрубил ее, и она упала. Существо закричало: “Да проклянет тебя Аллах, ты меня убил!” — и бросилось бежать, а я за ним. Ночь была лунная, беглец вошел в город, а я последовал за ним, но схватить его не мог, мне удавалось только не упускать его из виду. Он прошел несколько улиц, которые я приметил, чтобы потом не заблудиться, и, наконец, подойдя к одной двери, толкнул ее, а потом вошел в дом и запер его.
А я пометил эту дверь и повернул обратно, двигаясь по сделанным мной отметкам, пока не вернулся к той гробнице, где я его видел. Там я стал искать его руку и вскоре нашел ее и вынес на лунный свет. Повозившись немного, я сумел отделить отрубленную руку от железного инструмента, который оказался железной перчаткой, сделанной точно по руке, а сама рука была окрашена хной, на пальцах — золотые кольца.
Увидав, что это женская рука, я очень опечалился, а она была самая прекрасная в мире — нежная, мягкая, пухлая и изящная. Отерев с нее кровь, я отправился спать в ту гробницу, куда зашел с самого начала. На следующее утро я пошел в город, нашел свои отметки и по ним добрался до той самой двери. Я узнал у людей, что дом этот принадлежит кади города. Там собралась толпа, и вскоре вышел старый, почтенного вида человек, который провел утреннюю молитву, а потом занял свое место рядом с михрабом.
Увидав это, я еще больше подивился тому, что видел ночью, и спросил у одного человека, как зовут кади. Я завел разговор о нем и узнал, что у кади есть жена и незамужняя дочь. Я не сомневался, что раскапыванием могил занимается именно дочка. Тогда я подошел к кади и сказал: “Мне нужно кое-что сказать тебе, да укрепит тебя Аллах! Но это дело можно обсуждать только наедине”.
Кади встал и вошел в мечеть, где мы остались с ним один на один, и он попросил меня сказать, в чем дело. Я дал ему отрубленную руку и спросил, знакома она ему или нет. Он долго рассматривал ее, а затем сказал: “Руку я не узнаю, а кольца принадлежат моей незамужней дочери. А в чем дело?” Я шепотом рассказал ему всю историю, после чего он попросил меня пойти с ним к нему в дом, а войдя, запер дверь. Потом он велел принести поднос с едой и позвал свою жену.
Слуга сказал, что она спрашивает, можно ли ей выйти, когда у него чужой человек. Но он ответил: “Она должна выйти и есть с нами, ибо это человек, которого я не стесняюсь”. Она отказалась, но он поклялся, что разведется с ней, если она не выйдет. Тогда она появилась, вся в слезах, и села с нами. Он велел ей привести дочь. Она сказала ему: “Ты сошел с ума! Что с тобой случилось? Ты опозорил меня, старуху, но как можешь ты так поступать с невинной девушкой?” Однако он поклялся, что разведется с ней, если она не приведет дочь. Девушку привели, и он сказал ей: “Поешь с нами!” И я увидел деву, прекрасную, как золотой динар. Никогда до той поры не видывал я никого, кто мог бы сравниться с ней красотой или превзойти ее. Только лицо ее пожелтело, и она была словно больная. Я понял, что причиной тому события прошлой ночи. Она начала есть правой рукой, пряча левую. Тогда отец велел ей показать левую руку. Она ответила: “Эта рука у меня сильно распухла и перевязана”. Он поклялся, что она должна это сделать. Но жена сказала ему: “Отец, скрой свой позор и позор твоей дочери!” Затем она, поклявшись множеством клятв в том, что говорит правду, сказала: “До прошлой ночи я никогда не знала горя с этой девушкой, но вчера после полуночи она пришла ко мне, разбудила меня и сказала: „Мама, сделай что-нибудь, помоги мне, а то я умру!" Я спросила ее, в чем дело. Она ответила: „У меня отрублена рука" — и показала мне окровавленный обрубок. Я принялась бить себя по лицу, но она сказала: „Не позорь себя перед отцом и соседями, не кричи, а помоги мне!". Я ответила, что не знаю, как ей помочь. Она сказала: „Возьми масло, вскипяти его и прижги мне руку". Я так и сделала: прижгла обрубок и перевязала его. Потом я велела ей рассказать, как это случилось. Сначала она не хотела, но я поклялась, что расскажу обо всем отцу, если она станет упорствовать.