Я поцеловал его в голову, поблагодарил и ушел вне себя от радости. Тут же я пошел к торговцу, взял его за руку и вместе с ним отправился к Мунису, которому вручил приказ аль-Мутадида. Прочитав его, Мунис побагровел и задрожал, так что бумага выпала у него из рук. Потом он сказал: “Послушай! Аллах свидетель, я не знал об этом деле и напрасно его приписывают мне. Почему ты не пожаловался сначала мне, а лишь потом, если бы я отказался восстановить справедливость, вазиру? Как это ты обратился сразу к повелителю правоверных?”
Тут я набрался смелости и сказал: “Это было сделано с твоего ведома, и ожерелье находится у тебя”. Тогда он вынул ожерелье и сказал: “Возьми тысячу динаров, которые задолжал этот человек, и напиши бумагу, удостоверяющую, что его обвинение не имеет оснований”. Я сказал: “Мы отказываемся”. Он сказал: “Возьми полторы тысячи динаров!” Я ответил: “Клянусь Аллахом, если бы ты предложил нам миллион динаров, все равно мы бы не согласились, нам нужно одно — чтобы ты самолично явился в лавку с ожерельем и положил его на место в ларец. Мы не желаем противоречить себе. А если не хочешь — верни приказ, написанный аль-Мутадидом”.
Тогда Мунис приказал оседлать коня и поехал со своими приближенными, остановился около лавки торговца и собственноручно положил ожерелье в ларец. Так оно и было. В тот же день владелец ожерелья пришел и, уплатив тысячу динаров, забрал свое ожерелье.
(3, 57, 83) Вот что сообщил мне Мухаммад ибн Хилаль ибн Абдаллах со слов золотых дел мастера по имени Тахир, который служил в сокровищнице эмира Муизз ад-Даули:
— Однажды, — рассказывал он, — я сидел в своем доме с друзьями, и мы пили вино. Наш запас вина истощился, и я вышел, чтобы изыскать способ его пополнить. Навстречу мне ехал посланец эмира, который сообщил, что эмир требует меня к себе. Я ответил: “Скажи ему, что не нашел меня”. Он сказал: “Я этого не сделаю!” Тогда я предложил ему динар, чтобы он сказал, что не нашел меня, но он снова отказался. Пока я разговаривал с ним, появился другой посланец. Я предложил им два динара, но они отказались. Прибыл третий посланец, и я отправился к эмиру, взяв с собой своего раба.
Когда я вошел к эмиру, он сказал мне: “Пойди в сокровищницу, послушай, что тебе скажет Али-Певец, и выполни это”. Я пошел в сокровищницу и спросил Али, что ему нужно. Он показал мне несколько обильно украшенных золотом поясов, к которым прикрепляется меч, но без мечей, из числа тех, которые Муизз ад-Дауля унаследовал от своей сестры. Она опоясывала ими своих служанок поверх рубашек и халатов, в которые она их одевала. Таков был их обычный наряд. Когда эти пояса перешли во владение Муизз ад-Даули, они ему не понравились и он велел их разорвать и сделать из них уздечки, рукояти мечей и персидские пояса.
Али велел мне сесть и выломать из этих поясов золото, чтобы было видно, сколько можно собрать для этих работ. Я ответил, что у меня нет с собой инструментов. Он велел мне послать кого-нибудь за ними. Я послал своего раба, и он принес кое-какие инструменты.
Я принялся выламывать золото, и, когда Али-Певец не смотрел, я присваивал его, припрятывая в рукава или под чалму или бросая своему рабу. Когда у него набиралось какое-то количество золота, я говорил ему: “Принеси другую пилочку, а то эта притупилась” — или: “Принеси такой-то инструмент”. Он уходил, унося то, что мне удалось украсть, и приносил инструменты. А я снова принимался воровать и снова требовал какой-нибудь инструмент.
Так продолжалось до самого вечера, когда Али-Певец собрал пояса и взял с меня обещание вернуться на следующий день с подручными и помощником, которого назначили работать в сокровищнице вместе со мной. Я ушел и, взвесив собранное мной золото, обнаружил, что оно весило 480 мискалей. Я сказал своим домашним: “Меня силой заставили взять это богатство, и я получил его после того, как пытался откупиться двумя динарами, чтобы не идти к эмиру”, — и рассказал им эту историю. На следующий день пришли подручные и мой помощник, и мы начали разбирать оставшиеся пояса. Мы утаили еще кое-что, но не более 160 мискалей, которые мне пришлось разделить с моими помощниками. Я дивился своей удаче.
Рассказы об учителях
(3, 99, 146) Моего учителя в Басре посещал другой учитель, кунья которого была Абу-ль-Хасан, а он стал называть себя Абу-ль-Байан. Я слышал, как мой учитель порицал его за это, говоря: “Мой друг, ты сменил свою кунью. Что в ней плохого? Это кунья повелителя правоверных”.