(8, 98, 226) Вот что сообщил мне Абу-ль-Хусайн:
— Мне рассказал эту историю, — сказал он, — человек из Багдада со слов раскаявшегося вора. Он сказал:
— В одном квартале жил богатый меняла. Воры хотели ограбить его, но не могли придумать, как это сделать. Многие жулики, и я в том числе, все вместе ломали себе голову, как до него добраться. “Как, — спрашивали они, — нам пробраться в его дом?” Я отвечал: “Это я вам устрою, а вот что будет потом, за это я не поручусь”. — “Нам бы только проникнуть туда, — говорили они, — больше ничего не нужно”.
И вот я пошел туда с ними вечером и сказал одному из них: “Постучи в дверь и попроси милостыню. Когда рабыня вынесет тебе что-нибудь, притворись слепым и отступи от нее, тогда она выйдет из дома, чтобы подать тебе милостыню. А ты держись поодаль от двери, чтобы я мог незаметно для нее проникнуть в дом, пока она будет занята тобой, и спрятаться там”. Он так и сделал, и я спрятался в отхожем месте, что было в прихожей. Когда девушка вернулась, хозяин сказал ей: “Тебя долго не было”. Она ответила: “Я подавала милостыню нищему”. — “ Это не могло отнять у тебя столько времени”, — сказал он. Она ответила: “А он не стоял у дверей, и мне пришлось выйти, чтобы подать ему милостыню”. — “А на много ли шагов ты отошла от дверей дома?” Она ответила: “Порядочно”. Он стал клясть ее и сказал: “Ты совершила оплошность, которая мне даром не пройдет! Я уверен, что какой-нибудь грабитель пробрался в дом”.
Услыхав это, я страшно испугался. А он велел ей принести ключ. Когда она выполнила это приказание, хозяин запер изнутри дверь, которая вела во двор. Потом он сказал девушке: “А теперь пусть грабитель делает что хочет”.
В полночь мои товарищи пришли и свистнули у входной двери. Я открыл им, и они вошли в прихожую. Тогда я рассказал им обо всем. Они сказали: “Мы сделаем подкоп и проберемся во двор”. Когда дело было сделано, они позвали меня войти с ними во двор. Но я сказал: “Мне не нравится хозяин дома, и я чую недоброе. Я не пойду”. Но они всячески старались меня уломать, говоря: “Иначе мы тебе ничего не дадим”. А я ответил им: “А мне ничего и не надо”.
Они проникли во двор, я же остался в прихожей и прислушивался к тому, что происходит. А у этого хозяина была выкопана во дворе канава, и знали о ней он сам да его домочадцы, и все старались не наступать на то место ни днем, ни ночью. Эта канава была вырыта для того, чтобы защитить дом от подобного рода попыток. Канава была покрыта циновками, положенными на тонкие дощечки. Ступив на циновки, воры провалились в канаву, которая оказалась очень глубокой, так что выбраться из нее они не могли. Услыхав шум, хозяин дома крикнул: “Ну вот, провалились!” Он и его служанка встали с постелей и начали хлопать в ладоши и танцевать, а потом взяли камни, которые они заранее приготовили, и проломили ворам головы и покалечили их тела. Те вопили, пока не умерли все до одного, а я восхвалял Аллаха за свое спасение. Я убежал из прихожей и больше никогда не слышал о моих товарищах, и я не знаю, как их доставали из канавы и как хоронили. С тех пор я раскаялся и перестал воровать.
Рассказы о соглядатаях
(3, 174, 276) Вот что рассказал мне Абу Мухаммад Яхья ибн Мухаммад ибн Фахд:
— Мне сказал некий шейх, что аль-Касим ибн Убайдаллах боялся аль-Мутадида и предавался винопитию и другим развлечениям втайне, чтобы халиф не счел его развратным и пренебрегающим своими обязанностями юнцом и не составил бы о нем дурного мнения. Но все же он любил развлекаться, поскольку был молод и незрел, и, когда ему удавалось достаточно хорошо скрыть свои проделки, он урывал время — все равно, ночью или днем — и предавался винопитию.
Однажды ночью он хотел тайком устроить попойку на розах, замыслив собрать для этого кучу цветов. Он созвал множество певиц, среди них была и та, к которой он был особенно расположен. Он сидел только с певицами, больше никого не было, и пил. А розы были смешаны с легкими дирхемами, рассыпанными среди них. Люди называют такую вечеринку “шазкули”. Аль-Касим разоделся в женскую одежду из цветной парчи, а так как он был очень увлечен этой певицей, то покрыл этим одеянием и ее и себя. Вечер прошел очень хорошо, а к полуночи, опасаясь, как бы не напиться сверх меры, он перестал пить и уснул.
На следующее утро он отправился к аль-Мутадиду и исполнял свои обязанности, пока не настало время уходить. Прежде чем отбыть, он зашел в покои аль-Мутадида, чтобы показаться ему и испросить разрешения удалиться.