Этот взгляд, это неожиданное, безмолвное признание его собственной, необузданной натуры, обожгло Барса сильнее любой насмешки, сильнее стыда за провал. Он отпустил Келя, чувствуя, как жар, накативший на лицо, сменяется ледяным ознобом. Его зверь внутри замер, ошеломленный, растерянный этим странным, необъяснимым контактом. Он видит. Он знает. Он… понимает?
Операция была объявлена успешной. Оружие, алхимикаты, страшные книги – все было изъято под строжайшей охраной. Охрана склада, потеряв нескольких бойцов в коротком, жестоком столкновении, частично скрылась через потайные ходы. Прямых доказательств, ведущих к дверям альтарской миссии, не нашли – Вейланд был слишком хитер. Но улик, косвенных связей, самого факта существования такого арсенала на территории столицы было более чем достаточно, чтобы устроить альтарскому посланнику самый жаркий дипломатический прием в его жизни.
Возвращались во дворец глубокой ночью. Молчание было густым, усталым, но иным. Не ледяным отчуждением, а напряженным, насыщенным невысказанным. Барс сидел напротив Эльса, чувствуя его взгляд, скользящий по нему время от времени. Не оценивающий, не осуждающий. Просто… наблюдающий. А Барс… Барс чувствовал, как внутри него бушует настоящий шторм. Ярость от того, что Эльс снова, снова оказался незаменимым, ключевым звеном, спасителем. Стыд – за свою ревность, за свою вспышку гнева на Келя, за эту дурацкую, подростковую неуверенность перед холодным превосходством мага. И сквозь весь этот хаос – жгучее, невольное признание. Признание его силы, его хладнокровия в самой гуще хаоса, его феноменального мастерства. И этот проклятый, обжигающий проблеск понимания в его глазах… Этот взгляд, который, казалось, проникал сквозь все брони, прямо в самое нутро.
Доклад Лориану, разбуженному среди ночи, был предельно лаконичным. Барс говорил сухо, по делу, выжимая из себя слова, как воду из тряпки. Эльс добавил детали о природе кристалла-фокуса, о сложности магических ловушек, о символах «Пробуждающих Сон» в книгах. И снова… Когда Лориан, довольный результатом, несмотря на час ночи и сбившийся халат, встал и похлопал Эльса по плечу, тот… не отстранился. Более того – он слегка, почти неуловимо, наклонил голову в сторону прикосновения. Микроскопический жест, едва заметное движение. Котенок к теплой руке. Друг, ощущающий поддержку. Барс увидел это. И внутри него что-то надломилось с тихим, ледяным хрустом. Как кость под прессом.
Он выскочил из кабинета принца, едва дождавшись кивка об окончании доклада, не ответив на довольное «Отлично сработано, парни!» Лориана. Он не пошел в свой кабинет. Он не пошел в казармы. Он рванул прочь от людей, от света, от этого невыносимого ощущения собственной уязвимости. Его ноги сами понесли его в самое дальнее, заброшенное крыло тренировочного комплекса, который теперь служил складом сломанных снарядов и пыльных манекенов. Здесь царила абсолютная тьма, нарушаемая лишь слабыми лунными лучами, пробивавшимися через окна под потолком. Воздух был спертым, пахнущим сыростью, сталью, тленом и забытыми амбициями.
Он не стал бить манекены, вымещая ярость. Он не стал кричать. Он просто… рухнул. Сначала на колени, потом, потеряв опору, на бок, свернувшись калачом на холодном, пыльном полу между ящиками с ржавым железом. Стыд – за свою ревность к Лориану, за свою беспомощность перед Эльсом. Ревность – к его близости с принцем, к его тайнам, к его силе, к его… спокойствию. Непонимание – почему этот человек так действует на него? Эта дурацкая, неистребимая тяга – к его силе, к его холодной красоте, к этой непостижимой глубине? И этот жгучий позор от того, что он, Мэйлис, снежный барс, командир элитного отряда, гроза врагов Империи, валяется здесь, в пыли, сраженный не клинком, а… чувствами. Всё навалилось разом, сокрушительной лавиной, выбив дыхание, сдавив грудь.
Его зверь внутри выл. Не рычал, не скулил – выл. Протяжно, тоскливо, отчаянно, полный той же мучительной растерянности и боли, что и его человеческая половина. Почему? Почему этот ледяной, неприступный, загадочный маг, этот «призрак», как он его называл, вызывал в нем такую бурю? Почему его холодность, его отстраненность ранили сильнее любого острого клинка? Почему мимолетный проблеск понимания, одобрения в его глазах значил в этот момент больше, чем любая похвала от самого Императора? Почему его близость к Лориану, его теплота с Элли вызывали такую адскую, унизительную ревность?
– Почему?! – сорвалось с его губ хриплым, сдавленным шепотом, разорвав тишину зала. – Почему ты?! – Он ударил кулаком по пыльному полу, подняв облако грязи. – Почему я?!