Что-то мне не нравится, как в последнее время он себя чувствует. Ему бы лечь в больницу на обследование, но Герман наотрез отказывается.
— Будь по-вашему, Аннушка, просто возраст уж очень значительный, — опять улыбается. — Кстати, вспомнил, я хотел бы, чтобы у вас были запасные ключи.
— Зачем ещё? — поворачиваюсь к нему испуганно.
— Не пугайтесь так, дорогая моя, — Соболевский машет рукой. — Просто на всякий случай. Я вот, бывает, подремать ложусь днём, могу не услышать звонок в дверь, а вы перенервничаете. И вообще, можете спокойно заходить в квартиру сами.
Собираюсь было возражать, но он качает головой.
— Не спорьте, Аннушка, мне так будет комфортнее.
— Ладно, — соглашаюсь и ставлю на стол тарелки. — Давайте ужинать.
Через пару дней у меня наступает выходной, и я собираюсь заехать к Герману днём. По дороге заруливаю в магазин, набираю гору продуктов. Еда из кулинарии надоела, приготовлю ему что-нибудь. Пыхтя, затаскиваю два пакета на нужный этаж, ставлю на пол и решаю воспользоваться выданными ключами — иначе выйдет меня встречать и сразу отберёт тяжести, а ему бы сейчас не перенапрягаться. Тихонько пронесу сама, чтобы не нервировать.
Аккуратно открываю дверь, но не успеваю занести внутрь сумки, потому что до меня доносятся голоса. И знакомы мне оба! Забыв про всё на свете, подбираюсь ближе по коридору.
Глава 23
Добрынин
То, что сейчас со мной происходит, наверное, можно описать выражением «тотальный игнор».
Нет, Аня не делает ничего демонстративно. Но у меня такое ощущение, что она ускользает сквозь пальцы. Я не могу её поймать. «Анна Николаевна? Только что здесь была, вышла куда-то». «Анна Николаевна в травматологии», «Анна Николаевна на втором этаже». Блин, Фигаро здесь, Фигаро там…
Все мои просьбы, которые в основном получается передавать через других коллег, выполняются моментально, кроме одной — прийти ко мне в кабинет. И через несколько дней я уже начинаю впадать в состояние, близкое к отчаянию. Конец месяца подойдёт — не успею заметить. Аня переведётся. И что я делать буду?
А потом объявляется Соболевский. Вижу его сообщение вечером, и тут же начинает сосать под ложечкой. Это не приглашение, не просьба, не требование. Он просто пишет, что свободен на следующий день. Ещё и промежуток временной указывает, со скольки до скольки! И в конце приписка: «Буду ждать, если вам нужен разговор».
Откуда только знает, что у меня выходной?
Надо идти сдаваться. Мне и правда нужен разговор. И совет.
Назавтра стою перед знакомой квартирой, как набедокуривший ребёнок, надеющийся спрятаться от наказания. И сбежать невозможно, и шаг вперёд сделать решимости не хватает. Наконец, заставляю себя нажать на кнопку звонка. Дверь распахивается спустя несколько секунд, и я с трудом поднимаю глаза.
— Здравствуйте, Герман Эдуардович.
— Добрый день, — Соболевский кивает и отходит в сторону, без слов приглашая войти, но я медлю.
— Что ж вы стоите, Никита Сергеевич? — Герман иронично смотрит на меня. — Проходите.
— Я…
— Давайте-давайте, не бойтесь, — хмыкает старик. — Вы ведь уже давно вышли из того возраста, когда вас можно было оттаскать за уши и всыпать ремня как следует.
— Я, наверное, скорее предпочёл бы этот вариант, — вздыхаю, переступая через порог, — чем узнавать, как вы сейчас обо мне думаете и что по этому поводу скажете.
— Ну, тогда снимайте штаны, — Герман прищуривается, заставив непроизвольно вздрогнуть и качнуться назад, а затем снисходительно фыркает: — Да шучу я, что вы так перепугались. Идите, садитесь. Пойду пока чай заварю.
Сглотнув в безуспешной попытке смочить пересохшее горло, прохожу в гостиную. Я не бывал в квартире Соболевского дальше коридора, когда однажды провожал его — после выставки, на которой мы были втроём. И в другой ситуации, наверное, не отказался бы рассмотреть картины, которыми увешаны стены. Но сейчас просто сажусь в одно из кресел, пытаясь справиться с собой.
Герман Эдуардович возвращается из кухни спустя пару минут, садится напротив меня. Мне бы сказать хоть что-то, но я не знаю, как завести разговор, и пауза затягивается.
— Никита Сергеевич, вы ведь сюда не молчать пришли, — Соболевский, видимо, решил не дожидаться, пока я соберусь с мыслями.
Качаю головой. Герман вздыхает.
— Я не смогу вам помочь, если вы будете сидеть тут виноватой статуей самому себе.
— А вы мне поможете? — я вскидываю на него глаза.
— Это зависит от того, в какую сторону повернёт наш с вами диалог, — пожимает плечами старик. — Вы ведь всё-таки явились, значит, ещё не всё потеряно.