Увы, в воскресенье рано утром ей нужно было лететь в Южную Корею, поэтому перенос даже на день был невозможен.
— Что будешь делать, Дим? — спросила в итоге Лера.
— А ты сама?
— Ну… Валя, конечно, мне очень нравится, и тяжело сделать выбор, но Нику я все-таки целых десять лет знаю, мы проучились под одной крышей. И ее день рождения, как по мне, важнее Посвящения.
Дима понимал, что слишком навязывается, когда Валя этого даже не просила. Разумеется, ему хотелось расшевелить ее, помочь открыться. Он искренне сочувствовал ее одиночеству и не хотел оставлять одну, но понимал, что не сможет быть рядом постоянно. Понимал и то, что ему не по силам подобная ответственность.
В конце концов, кто сказал, что ей не комфортно в той ситуации, в которой она находится? «Пока не поздно, прекращай», — эхом пронеслось в голове. Но если уже поздно? Не может же он, в конце концов, оставить ее теперь. Не сейчас.
Но нужна ли ей его помощь?
Если бы она хоть намекнула…
***
Валя действительно стала понемногу смелеть. В душе ей было почему-то радостно, как никогда раньше. Странно, но теперь становилось приятней просыпаться по утрам не только по будням, но и в выходные. Она начала отсчитывать начало дня не с тусклых лучей осеннего солнца, а с теплой улыбки Димы. Даже легкая, надломом у самых краешек губ, она казалась доброй и яркой, и Вале становилось легче на душе. Она продолжала смущаться в его присутствии, но уже не так болезненно, и постепенно стала к нему привыкать.
Она не понимала, что конкретно к нему испытывает: и благодарность, и смущение, и радость. Паштоха краем глаза подмечал ее легкую улыбку. Валя стала чаще летать в облаках (правда, только на переменах — на уроках было бы непозволительно). Он на это усмехался, пока она не замечала.
— Корнилов! — как-то на алгебре чуть ли не выкрикнула Елена Петровна. — Хватит спать! Это уже все рамки переходит! Так недалеко и до отчисления.
— Да я слушаю вас, слушаю, — приподнял он руки в примирительном жесте. Учительница лишь хмыкнула: он еще и наглеть успевает.
— Повтори пример, который я только что продиктовала.
Он тихо прошипел проклятия сквозь зубы, глядя прямо на нее. И тут заметил, как Валя осторожно пододвинула свою тетрадь, где заранее подчеркнула тот самый пример. Паштоха быстро сориентировался и зачитал его.
Елена Петровна не стала сдаваться, вызвала его к доске для решения. Валя заметила, что он окинул взглядом ее тетрадь (с уже полученным ответом), так, что это не вызвало подозрений со стороны учительницы, и вышел к доске. Пример был решен им на удивление быстро и правильно. Валя тогда впервые поняла, что он по-настоящему способный и умный — никто не смог бы запомнить решение за несколько секунд. Значит, он все понимал, ему нужно было лишь уловить суть.
Это показалось еще более удивительным: почему же он так не любил учиться, если имел к этому способности?
— Спасибо, — сказал он Вале потом, на перемене. Следующим уроком была геометрия, в том же кабинете, поэтому они оставались на своих местах.
— Н-не за что, — смутилась она. Паштоха долго и пристально вглядывался в ее лицо, отчего Валя насторожилась. — Ч-что? — осторожно, еле слышно спросила она.
— Зачем ты мне помогла?
Валя растерялась. И вправду, зачем? В ответ ехидные закоулки прошептали: «А почему бы и нет?». Она сама не замечала, как стала более открытой к окружающим.
От ответа ее спас раздавшийся рядом голос Димы:
— Валь…
Она взволнованно обернулась, насторожившись от таких грустных интонаций.
К окончанию Диминого рассказа Валя ощутила, как в душе вновь зарождается липкий страх. Нет… нет, нет, нет, как же она без него?.. Раньше она бы все отдала, лишь бы не быть с ним на одной сцене, но теперь… Он ведь стал ее единственной опорой.
Паштоха, слышавший весь разговор, а точнее, длинный монолог, тихо хмыкнул.
— Значит, все же оставляешь ее, так и не оказав помощи?
Дима взглянул на него. Этот парень, как всегда, попал в точку.
— Е-езжай, конечно, к сестре, — выдавила Валя, подавляя дрожь в голосе.
— Ты точно этого хочешь? В принципе, я могу и остаться, если тебе будет тяжело…
— Я… Я справлюсь… — Она опустила голову. Дима пытался вглядеться в ее лицо, но чувствовал, что она окончательно от него закрылась. Его охватила полная беспомощность, и он не смог ничего ответить. Повисло гнетущее молчание, которое прервал голос Паштохи.
— Ты уже сказал нашей классной или той карге из школы искусств?