— Теперь я еще раз извинюсь перед вами обоими, — сказала Елена.
— Брось! Хватит уже этих дурацких извинений! — взмахнул руками папа.
— Дослушайте меня, это очень важно… Я не знала, через что вы прошли и как были обмануты, но теперь знаю.
И отец, и дочь удивленно посмотрели на нее.
— Да… То сложное дело, что мы никак не могли раскрыть на работе, наконец-то завершено. И… Я узнала вчера, что жертвами мошенников, которых мы очень долгое время пытались поймать, были и вы.
Несколько секунд длилось молчание, Вале казалось, что она забыла, как говорить. Ей вспомнился тот странный звонок, как папа счастливо договаривался о сделке, и она тоже радовалась, но потом стала замечать, что что-то не так было в условиях договора. Однако было уже слишком поздно… Ей не хотелось вновь вдаваться в подробности их бегства от кредиторов и всех тех ужасных днях до переезда в этот город.
— Их поймали? — наконец спросил папа с замершим сердцем.
— Да, — твердо сказала Лена. — Они будут наказаны по заслугам. А вам все воздастся.
Это казалось сном. Неужели черная полоса наконец-то сменяется белой?..
***
Все действительно шло замечательно. Только одно немного омрачало: сближение Оли и Димы. Валя украдкой поглядывала в их сторону, все больше отдаляясь от обоих и погружаясь в тень. Она не напоминала о себе и отчасти даже сама желала, чтобы и они о ней забыли. И с каждым днем их миры все больше становились ближе друг к другу, это замечали все. И особенно Зануда. Два человека, что помогли ей стать такой, какой она стала сейчас: более понимающей и открытой, что научили ее радоваться жизни и показали, как интересен мир за пределами сухих страниц учебников.
Больно было терять обоих одновременно.
Конечно, можно было оставаться друзьями, но ей самой это казалось непосильной ношей. Дима… Она понимала, что не за что цепляться, но сердце продолжало радостно подскакивать, когда он махал ей рукой или просто появлялся в поле зрения. И продолжало ныть, когда он дарил свои улыбки другой.
Но больше всего ее пугала зависть. Зависть к сестре. И она ничего не могла поделать с этим ужасным чувством. Она понимала, что так нельзя, и боялась его, но увы… сама все чаще избегала Олю. Провожала взглядами их, идущих вместе, и чувствовала себя брошенной. Потом понимала, что это ее вина, и на душе становилось еще хуже.
Но она забывала об этих чувствах на подготовках к олимпиаде по физике. Паштоха делал просто невероятные успехи и в последнее время решал задачи лучше Зануды. Это задевало ее самолюбие, но одновременно с этим она гордилась им, радовалась. В такие моменты ее посещала мысль: «Какой же все-таки странный и нелогичный мир чувств и эмоций! Как можно одновременно испытывать так много противоположных ощущений?»
Юлия Витальевна от души веселилась, наблюдая за успехами самого проблемного ученика, подшучивала над ним, а он в ответ по-доброму препирался. Валя с улыбкой слушала их, продолжая решать.
Сережа и по другим предметам стал заниматься лучше, учителя ушам и глазам своим не верили: парень, столько времени пинавший балду, на финишной прямой внезапно взялся за ум, стоило посадить рядом новенькую Зуеву. Хорошо же она на него повлияла, однако!
Когда учителя объявляли его хорошие оценки, обязательно вставляли комментарии вроде: «Что с тобой случилось, Корнилов? Крыша поехала, видно!». Он закатывал глаза и отворачивался — весь его протест коту под хвост. А соседка по парте лишь беззвучно смеялась, от всей души радуясь за него.
Правда, они практически не разговаривали друг с другом. Сережа полностью погрузился в учебу, догоняя все то, на что раньше плевал с высокой колокольни. А у Вали и своих забот хватало. К тому же ее до сих пор немного смущал их последний разговор. Что якобы она в него влюблена. Конечно, это было не так, но чего уж тогда она раскраснелась как рак. А он заметил (еще бы!) и поддразнил — стыд какой!
В день, когда закончилась очередная подготовка, некстати пошел дождь и весьма сильный. Оба не взяли зонты, даже не думая над предстоящими осадками, и теперь сидели на первом этаже школы, дожидаясь окончания дождя. Валя могла бы сесть за домашние задания, но у нее не было с собой нужных тетрадей, поэтому приходилось лишь молча смотреть в окно.
— Так и будем молчать? — зевнул Паштоха. Она не отвечала пару секунд, раздумывая, был ли этот вопрос риторическим.
— Можем поговорить, — наконец сказала она.
— О физике? — он недовольно скривился.
— …Можно о физике.
— Нет, боже упаси. Ее стало слишком много в моей жизни.