Работающие получали причитающуюся им порцию хлеба до работы, на «завтрак», безработные, вернее официально нетрудоустроенные женщины и дети питались после ухода работяг. Собранные и выловленные в течение дня женским коллективом бараков продукты, превращались в грибной суп или уху, и значительная часть этих блюд «дожидалась» прихода с работы мужчин.
Тем временем, пригнув голову, я вошёл в кухонный барак, где женщины как раз замешивали тесто, чтобы к завтрашнему утру испечь свежий хлеб. Следом за мной, по пятам, вошёл и староста. При нашем появлении замес тут же прекратился, женщины, испачканные мучной пылью, склонили головы. Но следующие за мной охранники тут же поставили всех на колени. По местным традициям холоп только в таком приземлённом состоянии мог приветствовать своего господина. Я ко всем этим «приветствиям» и прочим знакам внимания уже давно привык и никак на них не реагировал. Меня же заинтересовало другое, а именно какие — то инородные включения в замешиваемом тесте. Что это за хрень? Указав пальцем на эту серо — коричневую муку с торчащими из неё стеблями травы, я обратился к старосте.
— А ты старый куда смотришь? Почему на такую муку не жаловался?
Староста опешил.
— Государь, так, а на что жалиться — то? — от удивления у литовца сильнее обычного прорезался акцент.
— Как на что? — удивлял меня своей тупостью мужик, — или ты ослеп? Ты разве не видишь, что в муке какая — то дрянь?
Женщины, во время завязавшегося между нами диалога со старостой застыли, как белые гипсовые изваяния, переставшие от страха даже дышать.
— Какая там дрянь? — недоумевал староста, — окромя муки, коры и соломы ничего нету!
Тут пришла моя очередь открыть от удивления рот.
— Коры и соломы? — моя голова отказывалась это понимать, — вы их, что же, в муку специально добавляете?
— Ага! Перемешиваем с мукой, кору истолкуем, соломку тож помельче порежем …
— А потом вы эту дря… едите?
— Ну нежто мы смотреть на неё будем?! — поразился староста такому дурацкому вопросу, — всё съедим и крошки не останется!
Я перевёл взгляд на женщин, чтобы узнать, подтвердят ли они слова старосты, но те лишь потупили взор. Похоже, что завязавшийся между нами диалог они совсем не понимали. Ну что же, нравиться им такой «хлебушек» есть — пожалуйста, я не против.
Меж всей этой суетой, время незаметно пролетело, и солнце уже почти скрылось за кронами сосен. Внезапно разразился сильный ливень, он длился всего двадцать — тридцать минут, но, не смотря на краткосрочность, сумел превратить местность в архипелаг островов, отделённых друг от друга тёмными лужами.
Мужчины, по окончании трудового дня, брели в густой осенней темноте, вызванной хмурыми тучами, полностью скрывшими луну. Они передвигались небольшими группками, по нескольку человек, двигаясь к барачному лагерю с нескольких направлений, зависящих от мест приложения их дневного труда.
Шлепая по широким лужам и спотыкаясь о камни, вымокшими до костей от разыгравшегося под вечер дождя люди, брели к своим родным с какими — то котомками за плечами. Что не говори, зрелище было не самым радостным.
Мы с Дмитром примостились на лавочке под стеной кухонного барака. Рабочие, заметив нас, валились на колени, а затем молча удалялись в бараки. Некоторые же доставали из своих котомок деревянные миски и тут же устремлялись к «окну выдачи» столового барака. В этот день женщины готовили уху из свежевыловленной рыбы. Из больших чугунов уха половниками вливалась в деревянную посуду рабочих, при этом, многие из кармана доставали остатки хлебного пайка, и, закусывая «соломенным хлебом», принимались стучать ложками об дно мисок, пережёвывая челюстями пищу. Кто — то ел на улице, кто — то удалялся в бараки, но практически все были «облеплены» членами своих семей. Прям идиллическая картина … Люди на свою жизнь не роптали, потому, как другой жизни они не знали, главное брюхо заполнено, и желудок не сводит — уже хорошо!
Понаблюдав за вечерними семейными посиделками минут десять, мы тронулись в обратный путь. Посад Смоленска, где преимущественно селилась квалифицированная рабочая сила, можно сказать «профессиональные рабочие» внешне отличался от оставленных мною в двадцать первом веке захудалых деревень лишь отсутствием стекла на окнах и электричества в домах. Всё остальное — мычание, хрюканье, собачий лай доносящейся из подворий, печной дым из труб, супружеская брань из некоторых окон, детские потешные крики — всё это теперь казалось таким привычным и знакомым, от чего даже на некоторое время забывалось, в каком суровом веке ты сейчас находишься.