– Спасибо, – поблагодарил его Беллман.
Теперь казалось, что та встреча с монахом случилась очень давно, что это давнее событие принадлежит какому-то иному миру. По его подсчетам, с тех пор они с мальчиком прошли около тысячи миль, а может, и немного больше.
Покинув Деверо, они вместе пережили самые разные превратности погоды, преодолели всевозможные трудности ландшафта и неблагоприятных условий местности. В ту первую весну, когда они начали прокладывать путь вдоль реки на северо-запад, несколько недель ясного неба и теплого ветерка сменились беспрерывными дождями. Не было ничего, кроме воды, льющейся на черные волосы мальчика, на огромную губку беллмановского пальто и костлявые, засаленные холки лошадей. Мальчик достал из дорожного тюка пару рейтуз и какое-то подобие хитона, чтобы прикрыть свое заскорузлое полуголое тело. Часто им приходилось идти пешком, потому что долго ехать верхом было слишком холодно.
Потом наступило лето с роями мошкары, кусачими мухами и москитами, с твердой спекшейся землей, напоминавшей гигантскую доску, утыканную гвоздями, вбитыми в комья величиной с кулак копытами многих тысяч бизонов. Долгие дни верхом или на ногах под палящим солнцем. Мальчик снова в своем «фартучке»; большая тень Беллмана и маленькая, корявая – мальчика, нависающие над ними фигуры лошадей. Носки у Беллмана давным-давно совсем истерлись, ноги в дырявых сапогах распухли и стали серыми, как старые промокшие газеты.
А за летом – зима, когда они днями напролет, до самой ночи, обшаривали округу в поисках чего-нибудь съедобного, когда ни на одном кусте или дереве не росло ничего живого, когда приходилось есть кору и корни и лишь иногда – лягушку-быка, выкопанную мальчиком из замерзшей земли.
Беллман отрывал полоски ткани от своей рубашки и привязывал их к деревьям, надеясь таким образом дать знать о себе аборигенам, которые, возможно, обитают где-нибудь в этой дикой местности, но не показываются им на глаза из робости. Это Деверо научил его так делать: эти ленточки должны были убедить дикарей, что он не собирается причинять им вред, и прельстить их выйти посмотреть, что еще он может им предложить. Никто ниоткуда не выходил, и Беллман сожалел о том, что так много ткани оторвал от своей рубашки, но бывало, из-за деревьев выползала маленькая группа: несколько мужчин, женщин и детей. В этих случаях Старуха Издалека держался позади, лишь наблюдая, как Беллман и незнакомые туземцы пытались договориться: туземцы тараторили что-то на своем особом языке, Беллман, демонстрируя им свои ружья, чтобы держать под контролем, предлагал немного табаку или металлическую проволоку в обмен на горстку сухого печенья или рыбы; мальчик все время был начеку, словно в целом мире не доверял никому, кроме себя. Переговоры всегда заканчивались тем, что Беллман рисовал на земле большого монстра, каким он его себе представлял – на длинных ногах, с бивнями, – потом вскидывал руку и показывал на верхушки деревьев, чтобы обозначить огромные размеры животного, а мальчику было интересно, понимают ли эти индейцы вообще, что он им показывает. Потом – их непроницаемые взгляды, их ретирующиеся фигуры, растворяющиеся среди деревьев в лесу, и снова – замерзшая снежная корка на лицах Беллмана и мальчика, мокрый снег на обледеневших плечах их одежды, на спинах лошадей, на привязанных к ним тюках с беллмановской поклажей… В такой холод Беллман не желал отрывать от своей рубашки даже крохотного кусочка ткани.
Чаще всего они шли пешком. Ноги у лошадей, сбитые не видными под снегом камнями и пеньками, были истерты до крови. Мальчик соорудил им на передние и задние ноги что-то вроде кожаных манжет, напоминавших желтоватые чулки.
А потом снова весна, новая река, рыбы больше, чем Беллман с мальчиком могли съесть. Мальчик ловил ее, сушил, толок то, что оставалось, прятал про запас в мешки, и они снова отправлялись в путь. В одно прекрасное утро Беллман, отлучившись ненадолго, чтобы искупаться и постирать одежду в реке, разделся, замочил то, что осталось от его изношенной рубашки, длинных панталон и брюк, и начал тереть эту изодранную, провонявшую одежду, раскладывая на камнях.
– Старуха! – позвал он через деревья оставшегося в лагере мальчика. – Иди сюда!
Было так приятно ощутить себя чистым. Не раз за время их долгого путешествия он пытался уговорить мальчика выстирать свой носовой платок, который был его единственной принадлежностью, сделанной из ткани, и который он держал заткнутым за пояс своего кожаного «фартучка», но тот не желал ни на миг расставаться с ним. Тем не менее Беллман чувствовал, что сегодня, в это свежее весеннее утро, мальчик согласится искупаться в этой новой реке.