– Иди сюда! – снова позвал он сквозь деревья, но Старуха Издалека не появился, а когда Беллман вернулся в их лагерь, голый, с водой, капающей с волос и бороды, мальчик сидел на большом камне в шляпе Беллмана.
Беллман остановился, не доходя до него, держа в руках влажную одежду, и, по-учительски назидательно подняв палец, строго сказал:
– Нет. Ни в коем случае.
Он сердито сорвал шляпу с головы мальчика и решительно надел ее на себя.
Потом протянул руку, резко сгреб многочисленные бусы на груди мальчика и потряс ими так, что они загремели. Затем потянул ленту, завязанную в его черных волосах, и прикоснулся к осколку зеркала, свисавшего у него с уха.
– Твое, – громко произнес он.
Указав на немыслимо грязный, когда-то белый носовой платок, заткнутый за пояс его скудного предмета одежды, прикрывавшего интимное место, он повторил:
– Тоже твое.
А потом обвел рукой лагерь, останавливаясь поочередно на черной лошади, бурой лошади, жестяном сундучке, своей мокрой, только что выстиранной одежде, на одеяле, за которым однажды пришлось возвращаться, преодолевая водопад, и которое он одалживал мальчику иногда, в особенно холодные ночи, на всех остальных своих сумках и тюках и, наконец, прикоснувшись к полям своего цилиндра, сказал:
– Мое.
Собрав нож, вынутый из ножен на поясе мокрых брюк, топорик, ружья, пальто с металлической чернильницей под лацканом, он поднес все это к лицу мальчика и тихо произнес:
– Это тоже мое. Понял?
Он наклонился так, что его большое бородатое лицо оказалось вровень с лицом мальчика:
– Скажи: да, я понял. Можешь?
Он театрально приложил к уху ладонь, собранную ковшиком:
– Твое – мое. Да? – Он продолжал держать ладонь возле уха, ожидая ответа.
Мальчик молчал. Беллман покачал головой:
– Старуха, я серьезно намерен назвать это место Лагерем разочарования.
Мальчик молча встал и посмотрел на Беллмана холодными темными глазами, Беллман понятия не имел, о чем он думает.
До конца того дня мальчик избегал встречаться взглядом с Беллманом, и тот начал беспокоиться: не перестали ли устраивать Старуху Издалека условия заключенной ими сделки, не хочет ли он теперь больше?
Тем вечером во время ужина Беллман выделил мальчику чуть больше еды, чем обычно.
– Давай забудем о сегодняшнем происшествии, – сказал он, сделав несколько жестов, которые вместе с миролюбивой интонацией должны были, как он надеялся, объяснить мальчику, чтó он имеет в виду. – Давай сделаем вид, будто ничего не случилось.
Он протянул ему маленький осколок зеркала и одну из вязальных спиц Элси:
– Вот, возьми это.
Мальчик сомкнул ладони вокруг предложенных даров, и Беллман кивнул.
Сестра Беллмана Джули, стоя в магазине Картера, решала, купить ли ей пару коричневых или темно-синих чулок. И те и другие были дороже, чем любой предмет одежды, какой она себе когда-либо позволяла, а что касается чулок, то она вообще никогда в жизни не носила таких, которые не были бы связаны ее собственными руками. Но недавно она обратила внимание на чулки, которые носили другие женщины – например, Хелен Лотт и жена учителя. Эти уж точно не собирались складками над краем ботинок, как ее собственные.
В конце концов она выбрала коричневые.
Картер завернул их в бумагу и вопросительно посмотрел на Джули, но она его взгляд проигнорировала и сказала, что ей нужен еще фунт абрикосов.
Сегодня вечером она будет угощать Элмера Джексона пирогом с абрикосами, когда он закончит работу во дворе.
Джули по-другому смотрела на него с тех пор, как уехал Сай, и Элмер стал почти каждый день приходить к ним, а по вечерам, когда Бесс отправлялась спать, они вдвоем сидели за столом.
Кольцо Элси было зашито в кармане юбки Джули. Ей казалось, что теперь она вполне могла уже считать его своим.
Все это изумляло ее: вот уж чего она никогда в жизни не ожидала.
А в Льюистауне тем летом библиотекарь получил заказанные для читального зала четыре медные настольные лампы со стеклянными зелеными абажурами. Из Харрисберга привезли также портрет президента в черной дубовой раме, который он с помощью младшего из сыновей Картеров, живших через дорогу от библиотеки, повесил на стену в вестибюле, напротив входа.
Он часто видел в окно девочку с ее неприветливой теткой и неопрятным помощником по хозяйству, который все чаще и чаще сопровождал их теперь, когда бы они ни приехали в город.