Он не сомневался, что девочка по-прежнему испытывает жгучий интерес ко всему связанному с путешествием ее отца. Это было видно по тому, как она, сидя на краешке высокого стула и приоткрыв рот, водила пальцем по словам, рисункам и картам в дневниках экспедиции.
То, что он нашел, наверняка ее заинтересует.
Он отыскал это в одной из старых газет: коротенькая заметка о кентуккийских ископаемых останках, в которой под комментарием имелся рисунок. На нем было изображено, как могли выглядеть эти существа, если бы удалось собрать в единый скелет все разрозненные фрагменты костей и обтянуть их подходящей кожей или шерстью.
Вид получался комичный, настолько комичный, что он показал рисунок жене: что-то среднее между гигантским диким кабаном и очень толстой лошадью с маленькими ушами, как у грызуна или овцы, и загнутыми вниз и назад бивнями.
Он понимал, что после прошлого посещения девочка вряд ли опять придет в библиотеку.
Однако, опираясь на свой опыт, полагал, что одна неудача отнюдь не означает крах всего дела. Рано или поздно находятся иные возможности, нужно только не упустить их, а он теперь преподавал в детской воскресной школе, за что священник был ему очень благодарен, и ожидал, что когда-нибудь в будущем девочка придет в его класс вместе с другими детьми, пока священник и взрослые прихожане, в том числе его жена и ее тетка, будут обсуждать свои дела.
Он всегда держал рисунок комичного чудовища наготове, в кармане своей жилетки. В нужный момент он покажет ей его – даст совсем немного, но пообещает больше.
Его начинал мучить страх, что он их так и не найдет. Что в конце концов их там и нет. Что, какая бы тайна ни окружала их исчезновение, она погребена в солончаковой сернистой земле на востоке, где найдена груда обломков костей и бивней, о которой он прочел в газете. Что, в чем бы эта тайна ни состояла, он никогда ее не откроет.
В недавнее время было несколько случаев, когда он почти не сомневался, что наконец наткнулся на них. Например, один раз он заметил какое-то неожиданно возникшее движение чего-то крупного впереди, яростное раскачивание деревьев, ветви которых гнулись, ломались и осыпались на землю, какое-то шуршание, метание и громкое чавканье.
Он сделал знак мальчику остановиться и прижал палец к губам; сердце у него бешено забилось; с деревьев летели листья и ветки, кренились стволы, и вдруг – фу ты!
Это оказался всего-навсего ветер.
Просто на них накатывала гроза: послышался гром, хлынул ливень, вдали сверкнула молния, расколов темнеющее небо ослепительными вспышками белого света.
Он начал подозревать, что, возможно, сломал себе жизнь этим путешествием, что ему следовало оставаться дома, с малым и привычным, а не тащиться сюда, за большим и неведомым.
Случалось, он останавливался и, оглядывая фантастические скалы и дрожащие травы, удивлялся: как он мог очутиться в подобном месте? Иногда испарения поднимались пушистыми перьями из-под земли, а покрытые буйными травами равнины вокруг мерцали и, как океан, набегали волнами на скалы, словно высеченные человеческой рукой.
Однажды утром, сделав всего несколько шагов, он остановился, ошеломленный водяным мерцанием пустоты впереди.
– Знаешь, Старуха, – тихо произнес он, – порой мне кажется, что я нахожусь посреди моря.
Периодическое появление туземцев, хотя к тому времени оно уже не было сродни чуду – люди посреди дикого пространства! – не переставало удивлять, даже несмотря на то что он уже привык к ритму их встреч: они с мальчиком могли идти целый месяц, не встретив ни одной живой души, а потом, без всякого предупреждения, натыкались на большой лагерь или на группу дикарей, куда-то перемещающихся или занятых ловлей рыбы. Шумные дети, мужчины с блестящими телами, намазанными жиром и глиной, женщины, навьюченные, как мулы, тюками с буйволиным мясом, – все вперемешку, сливающиеся в неразличимую общую массу, вдруг возникающую среди деревьев и жестких трав, скал и рек, под необъятным небом. Всем им хотелось потрогать его рыжие волосы. Половину из них зачаровывал его компас, другие старались рассмотреть его нож и содержимое его жестяного сундучка. Все боялись его ружей и охотно меняли немного сырого мяса на что-нибудь из его сокровищ.
Все чаще и чаще он ловил себя на том, что думает о своем приземистом трехкомнатном доме, выложенной камнем дороге перед ним, обнесенном изгородью выгоне, о неухоженной лачуге Элмера Джексона за кленовой рощицей с восточной стороны, а с северной – о прекрасном кирпичном жилище Лоттов и маленьком аккуратном домишке Джули, который она заперла и покинула, чтобы присматривать за Бесс. Он вспоминал дорогу, ведущую в город.