Так же как Деверо, он всегда разговаривал с мальчиком на его родном языке.
– Сейчас, – сказал Холлингхерст, топнув ногой по земле, – мы здесь. – Он говорил медленно и громко, как говорят с недоразвитым ребенком. – А теперь дай мне зеленую ленту, что у тебя в волосах, длинную нитку синих и короткую белых бус, которые висят у тебя на шее.
Мальчик колебался, и Холлингхерст, закатив глаза, раздраженно сказал:
– Не бойся, я беру их только на время, чтобы показать тебе, куда идти, потом я все это отдам тебе обратно. Ну, давай же.
Мальчик наблюдал, как торговец своими длинными пальцами раскладывает на земле вещи, которые он ему одолжил: синие бусы – от мыса своего сапога, белые – от конца синих, а зеленая лента обозначала отдельный завиток на самом конце.
– Итак. Сначала ты поедешь вдоль реки Огайо, вот так. – Холлингхерст провел пальцем вдоль синих бус. – Это приведет тебя в Пенсильванию. Потом – вдоль Аллеганских гор, дальше – вдоль речки Махонинг. – Ее изображали белые бусы. – А когда доберешься до гор, перемахнешь к западному притоку реки Саскуэхана, – зеленая лента – и поедешь на юг. И вот здесь, – он постучал носком сапога по точке, располагавшейся ниже окончания белой ленты, – находится дом твоего мертвого человека.
Торговец указал ему кое-какие ориентиры, описал формы больших гор, которые должны ему встретиться по дороге, прежде чем он доедет до реки Саскуэхана, некоторые холмы и леса, тянущиеся вдоль реки, скопления кирпичных и деревянных домов, которые время от времени будут попадаться ему на пути, примерное расположение дома мертвого человека в долине, за средних размеров городом.
Мальчик кивал. Ему было стыдно, что он сам не знает местности, совершенно не помнит ее.
Мистер Холлингхерст сказал, что надеется увидеть его снова в фактории до наступления зимы.
– Хорошо?
– Хорошо, – ответил мальчик.
На долгом пути до Сент-Луиса и Сент-Чарлза, пока мальчик ехал вместе с мистером Холлингхерстом, им попадались люди, похожие на него. Вдоль маленьких рек они натыкались на них постоянно, те наперебой требовали деньги или что-нибудь в обмен за проезд по их территории или чтобы показать самый легкий путь туда, куда им было нужно. Прямо перед въездом в Сент-Чарлз целый отряд таких людей, закутанных в красные одеяла, прогромыхал мимо них верхом на лошадях, а чуть позже начали встречаться стоянки и деревни. Теперь же, по мере того как он продвигался все дальше и дальше на восток, перебираясь через горы и проезжая широкими долинами, никого, казалось, вокруг не было.
Он ехал на неоседланной лошади, преимущественно по ночам: торговец мехами сказал, что там, куда он направлялся, гостеприимства ему оказывать не будут. На груди у него висели многочисленные бусы, маленький пекановый лук и кожаный мешочек со стрелами и бумагами.
– Я попал в другой мир, – сказал он себе.
Даже в темноте он боялся, что его увидят. Каждый раз, когда замечал свет или чернеющие впереди очертания дома или слышал сопение стада, собачий лай или любой другой звук, предполагавший наличие поселения поблизости, он делал широкую петлю, чтобы обойти его стороной. Погода была хорошей. Небольшие дожди шли днем, пока он спал, и были короткими. Медленно, день за днем, ночь за ночью, неделя за неделей, он продвигался на восток.
Компас, который дал Деверо, был ему не нужен, он ориентировался по музыке рек и ярким созвездиям, но он не выпускал его из рук, потому что ему нравилась эта вещь своей красотой, а еще он подозревал, что в ней заключена какая-то тайная сила, о которой торговец мехами ему не поведал, что эта вещь в некотором роде живая. Ему нравилось, как крохотная стрелка дрожит под прозрачной крышечкой, – это напоминало трепет его собственного сердца, когда он выслеживал добычу или ждал клева.
Бумаги мертвого человека, спрятанные в мешочек, терлись о его грудь и шуршали, когда он двигался. Случались моменты – он словно наяву видел, как мертвый человек что-то карябает, макая время от времени в чернила одно из своих наполовину облысевших острых перьев; звук напоминал царапание коготков какого-то маленького зверька по листьям или гладкой коре дерева.
Теперь, как сказал торговец мехами, эти письма принадлежали его дочери, и мальчик был рад, что ему они не нужны и у него нет желания обладать ими, а поэтому ему было совершенно не жалко отдать их. Правда, ему нравились картинки – рисунки деревьев, цветов, трав – и еще тот узор из двух округлостей, глáза и змеек, который, как сказал Деверо, означал имя дочери мертвого человека. Рисунок был удивительным и одновременно приятным глазу. Но ни одной из этих бумаг он не желал так, как желал ружье, жестяной сундучок, шляпу или блузку. Он все еще злился на Деверо за то, что тот оставил себе так много добра мертвого человека, и, продвигаясь все дальше на восток, задавал себе вопрос, действительно ли жадный торговец собирается отдать ему ту красивую шляпу. Ночами, в темноте, покрывая милю за милей, он много думал об этом. Конечно, всегда можно попытаться оставить у себя компас; если Деверо откажется отдавать шляпу, он может отказаться возвращать компас.