Земля, по которой он ехал, была мягкой и плодородной. На ней росли и пшеница, и конопля, и хлопок, и много чего другого.
Он проезжал мимо городов, которые были меньше Сент-Чарлза, но в которых имелось все то же самое, что он видел в Сент-Чарлзе: много домов, трактиров, мельниц, церквей, ферм. Даже в темноте, объезжая их стороной, он мог сказать наверняка, что там кипела жизнь и было много народу. Все дома – из дерева или кирпича, иногда из камня. Большие и крепкие. Потом шли леса, возделанные поля, много холмов, а потом снова города, фермы и дороги. Порой на длинном отрезке пути ему не встречалось ничего – разве что отдельный бревенчатый сруб, а рядом – коровы, овцы, свиньи. Позади одного из таких больших домов он украл курицу и нарвал овощей. Но в основном пробавлялся охотой и собирал плоды, какие попадались. Ветер, очень слабый, дул с запада. На дорогах было полно повозок с людьми и поклажей. Бóльшую часть времени езда была суровой, потому что лошадь часто спотыкалась и оступалась на длинных каменистых участках. Вдоль широких берегов рек росли деревья и кустарники.
Перевалив через горы и выйдя на берег Саскуэханы, он увидел недостроенный мост и стал наблюдать из укрытия, как люди переправляются на другой берег на широкой плоскодонке, которой правили четыре человека, отталкиваясь шестами от дна. Он прятался в сосновой роще, где было темно и сыро. Дождавшись ночи, перешел реку вброд – вода доходила ему до плеч, лошадь плыла, преодолевая стремительное течение.
За мостом – опять дома, трактиры, мельницы, церкви, фермы…
Он часто вспоминал мертвого белого человека, вспоминал, что поначалу тот, как и торговец мехами, был прижимист, потом, после того дня, когда накричал на него за то, что он примерил его высокую шляпу, – уже щедрее. А дальше наступили и вовсе хорошие времена, Большой Путешественник постоянно одаривал его какими-нибудь новыми маленькими вещичками по мере того, как они продвигались сквозь дождь или обжигающую жару к заходящему солнцу в поисках сказочных животных.
С того самого момента, когда Старуха Издалека начал свой долгий одинокий путь назад, к Деверо, он скучал по Беллману, представлял себе, как тот тяжело ступает большими ногами в сапогах или едет верхом на черной лошади, раскачиваясь из стороны в сторону и поскрипывая кожаным седлом, как макает перо в чернильницу на лацкане пальто, а на последних этапах пути – как он внезапно останавливался и сидел неподвижно, будто не мог понять, чтó он делает или как его занесло туда, где он очутился; как по ночам вертел в пальцах маленький медный наперсток, ощупывая цветочный узор на нем, как ворочался и бормотал во сне.
Старуха Издалека тосковал по его надтреснутому тихому пению – это было уже ближе к концу – и порой, перед рассветом, заползал под деревья, привязывал лошадь, сворачивался калачиком на опавшей листве и предавался воспоминаниям.
Он думал о рисунках мертвого человека, которые тот чертил на земле.
Четыре ноги, похожие на исполинские деревья, уродливые тела и огромные загнутые бивни. Мальчик не солгал, сказав Деверо, что никогда не видел ничего похожего на тех существ, которые Беллман рисовал на земле.
Однако знал о них.
Потому что, сколько себя помнил, он слышал рассказы о гигантских существах-людоедах: его соплеменники, когда жили на востоке, видели их кости, вросшие в мягкую соленую глину лесистой долины. Возможно, это были кости тех самых животных, о которых читал большой человек с красными волосами. Но мальчику сказали, что все эти чудища вымерли, исчезли навеки, Великий Дух, Большой Бог, уничтожил кровожадных великанов, ударив в них молнией и обрушив на них гром, потому что эти животные охотились на его людей и поедали их.
При этом возникал вопрос: почему Великий Дух не уничтожил белых поселенцев, пришедших с моря, так же как уничтожил громадных животных?
Он спросил об этом отца в тот день, когда они, собрав пожитки, начали свое отступление на закат солнца, но отец только пожал плечами. Он ответил, что мир полон тайн и надо быть терпеливыми, а пока единственное, что он может сказать, – это что они боролись, но проиграли, и лучшее, что можно теперь сделать, это уйти с теми вещами, которые им дали.