И тут он вспомнил про спицу.
Быстрым точным движением он укорачивает и завязывает крепким узлом эластичную тетиву своего маленького пеканового лука, зубом проделывает борозду в мягкой деревянной шишечке на тупом конце длинной стальной спицы, вставляет ее в тетиву, оттягивает, стреляет и убивает толстого библиотекаря.
Довольный и немного удивленный собственной меткостью, он спешивается. Вязальная спица – вещь бесценная, и поскольку она может понадобиться ему снова, он вынимает ее из шеи мужчины, в которую та воткнулась, как в кленовый ствол; темный, словно кленовый сироп, сок, пузырясь, течет на жилетку, рубашку и брюки толстяка.
Мальчику жалко красивой жилетки того же чудесного цвета, что и его любимый цветок. Он колеблется: брать или не брать очки, которые самому ему не нужны, зрение у него чрезвычайно острое. Но он достаточно взрослый, достаточно мудрый и достаточно опытный, чтобы знать: тот факт, что вещь бесполезна для тебя, не означает, что она не окажется полезной для кого-то другого, а следовательно, она имеет цену. И даже если очки не пригодятся никому как собственно очки, стекло само по себе – вещь слишком хорошая, чтобы пройти мимо нее, так же как и тонкие изогнутые металлические проволочки, зацепленные за рыхлые уши мужчины.
Он снимает очки с человека, кладет их в карман просторного пальто Сая Беллмана, быстро вытирает спицу о рукав рубашки мертвеца, вскакивает обратно на лошадь и продолжает свой путь в направлении, которое кажется ему правильным, исходя из положения солнца, дуновения ветра и последних деталей описания мистера Холлингхерста.
Задержав дыхание, Бесс велит себе думать о чем-нибудь другом. О чем-нибудь далеком и не имеющем ничего общего с настоящим моментом и тем, что в нем происходит. Единственная ее надежда – на то, что все это скоро кончится.
Снаружи, во дворе, взревела одна из мулиц. Где-то на крыше ветер шаркнул отставшей черепицей. Позади Бесс громко тикали часы, их нижний край вдавливался ей в затылок, когда Джексон прижимал ее к стене. Она закрыла глаза.
А дальше – воспоминания мальчика.
Когда маленький деревянный городок и дорога остаются позади, он останавливается. Волнистость холмов, очертания леса, свежий запах летних трав и тучной темной земли – все это возвращается к нему из детства, сквозь время, вместе с дыханием утреннего ветерка.
«Это было моим, – думает он, выезжая из кленовой рощицы. – И вот я опять здесь. Я вернулся туда, откуда вышел и где все это случилось».
С хрюканьем и стонами Джексон стискивает в кулаке подол ее платья и бормочет: «Детка».
Потом – цокот копыт в отдалении, и, глядя между плечом и потной шеей Элмера Джексона, Бесс видит в проеме открытой двери фигуру на черной лошади, приближающуюся с запада галопом по каменистой дорожке, через выгон, фигуру с развевающимися конскими хвостиками волос, в хлопающем длинными полами коричневом пальто и раздувающейся блузке пастельных тонов, фигуру, которая представляется Бесс тем, о чем она и мечтать не смела: святой троицей ее отца, ее матери и какого-то незнакомца, которого она никогда в жизни не видела.
– Помогите!
Она лягается, кусается и царапает спину Джексона.
Какое-то время кажется, что фигура на черной лошади застыла на месте, и Джексон успевает стянуть с нее панталоны и закинуть ее ноги себе на бедра. Но вот цокот копыт становится громче, потом слышится лошадиное ржание, протяжный звук скольжения по земле, и что-то легкое, как перышко, и стремительное, пущенное сквозь прозрачный утренний воздух и сверкающее серебристым светом, вырывается из глаза Джексона прямо у нее перед носом.
Она чувствует, как Джексон отваливается от нее, оседает и падает на пол.
Изогнувшись в конвульсии всего один раз, он замирает.
На индейце, безбородом и невысоком, с узкими, слегка сутулыми плечами, были пальто ее отца и блузка ее матери. Разноцветные ленточки украшали его черные волосы, на шее висели бусы – красные, белые и синие; Бесс узнала маленький, тихо звякающий колокольчик и медный наперсток своей мамы у него на ухе.
Она судорожно вздохнула.
О господи! Сначала Элмер Джексон. Теперь индеец в одежде ее родителей.
Она дрожала, не в состоянии произнести ни слова.
Вероятно, потому что она уже два года жила с тетей Джули и давно не разговаривала с Сидни Лоттом воскресными утрами. Когда ей наконец все же удалось заговорить, речь ее звучала скорее как речь сорокапятилетней женщины, а не девочки двенадцати с половиной лет от роду.