– Благодарю вас, сэр, – сказала она, все еще задыхаясь. – Я очень признательна вам за то, что вы прибыли так вовремя.
Она не могла сказать, понимал ли он ее. Наверное, нет, поскольку стоял перед ней молча. Мальчик вспотел от быстрой езды, лицо у него лоснилось. И он не был похож ни на кого из тех, кого она видела в жизни.
Бесс расправила свою разорванную и смятую одежду. Ее колотило, и ей не хотелось спрашивать парня, почему на нем одежда ее родителей и откуда у него мамин наперсток. Не хотела она знать и как попали к нему вязальная спица ее матери и отцовская лошадь. Она не желала знать больше того, что ей сейчас было известно, потому что не верила, что он – добрый вестник.
Парень ничего не говорил.
Даже состарившись, он вспоминал иногда, как увидел вдали мужчину, который, прижав девочку к стене, терся о нее; сквозь открытую дверь тот был ясно различим, словно животное в конце тоннеля из деревьев, выхваченное из окружающей темноты лучом света.
Парень вынул из навьюченного на лошадь тюка бумаги, доверенные ему торговцем мехами, и вручил их девочке.
– О! – выдохнула Бесс.
Конечно же, это были неотосланные письма, на каждом из них стояло ее имя, а внутри были рисунки незнакомых трав, деревьев, кустов, каких-то маленьких странных животных и птиц, огромного кролика, а между листками лежали засушенные и уже осыпающиеся листья и крохотные сухие семена, выпавшие ей на ладони.
К пачке писем прилагалась записка от Деверо с объяснениями, что ее отец умер и его кости погребены там, на западе.
Никаких рисунков гигантских животных с бивнями не было.
– Простите меня, пожалуйста, я сейчас, – сказала она парню и вышла на покосившееся заплатанное крыльцо.
Бесс долго стояла там, прикрыв глаза ладонью от солнца и глядя на запад, ожидая, что, несмотря на весть, принесенную мальчиком, там, в облаке взметнувшейся пыли и мелких бледных камешков, вылетающих из-под копыт стремительно скачущей черной лошади, вот-вот появится высокая фигура в длинной, как дымоход, шляпе, но никто не появился. Небо, деревья, длинная дорожка – вот все, что она может увидеть, Бесс понимала это, но продолжала стоять и смотреть, разум ее противился тому, чтобы принять печальное известие, отказывался верить ему. Лишь тело содрогалось от еще не до конца осознанного понимания того, что это правда, и она старалась побороть дрожь, сознавая, что балансирует над бурным потоком, который, дай она волю своему горю, поглотит ее, и она уже никогда не сможет вынырнуть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.
Она села за сосновый стол и написала торговцу мехами то, о чем он просил. Парень протянул руку за запиской, и она ее ему отдала.
– Вы можете оставить себе блузку, – тихо сказала она, – и пальто, и наперсток. – Все это казалось малой платой за услугу, которую он ей оказал, хотя, опять же, она не знала, понял ли он ее. Стараясь говорить громче и медленней, она добавила: – Я пойду к колонке и принесу воды. Нам обоим полегчает, если мы глотнем холодного. Подождите здесь, пожалуйста, я мигом.
Бесс всегда хотелось узнать, о чем думал мальчик, пока она ходила за водой, что чувствовал – кроме сильной усталости, конечно.
Боялся ли он, что за ним сейчас придут из-за Элмера Джексона, лежавшего на полу в луже собственной крови, с проткнутым вязальной спицей глазом, – может, даже думал, что она сама пошла, чтобы кого-то привести?
Она часто размышляла о том, не почувствовал ли он тогда, стоя в странном доме, освещенном бледным утренним светом, острой тоски по дому или не торопился ли на какую-нибудь чрезвычайно важную встречу, назначенную заранее?
Единственное, в чем она была уверена: он наверняка считал, что заслуживает за свои хлопоты большего, чем грязная блузка ее матери, медный наперсток и старое, износившееся за время путешествия пальто ее отца, потому что, когда она вернулась с двумя оловянными кружками воды, он не только ушел – и не только снял скальп с Элмера Джексона, вытащил окровавленную вязальную спицу из его глаза и тоже забрал ее с собой, вместе с его серой лошадью, – но еще и унес из дома, сняв с крючка на стене, вязаную прихватку, кухонное полотенце, две вилки, нож, ложку, вышитый фартук и черный зонт тети Джули.
Бесс долго стояла на крыльце с двумя кружками воды в руках и всматривалась в дорогу, ведущую на запад, но мальчика и след простыл. Единственным свидетельством того, что он побывал здесь – кроме унесенных им из дому вещей, – было тело Элмера Джексона, лежавшее под часами.