«Либо он полоумный фанатик, либо последний циник, – заключила Катрин. – Его не мучают ни угрызения совести, ни вина за сломленные судьбы. Что он сотворит со мной? Во что превратит? Он способен на многое. До него нельзя достучаться! Он превратит меня в послушную служанку, заставит курить кальян и пить крепкие зелья, наденет на меня паранджу и даст новое имя. Я стану очередной Гульфией или Гюльчатай! Моя уникальность и самобытность исчезнут, я буду одной из многих: безликой, безымянной, безвольной, бесправной и покоренной рабыней. И это если он возьмет меня в законные жены. В другом случае я пополню ряды невольниц и буду ходить по нескончаемому лабиринту дворца, света белого не увижу. Не допускай этого, беги прочь! Беги и не думай о последствиях, борись за свободу! Я кончу здесь свою неудавшуюся жизнь, если не вырвусь за пределы этого рабства. И пусть меня сожрут черви в его тюремных казематах, но я не буду участвовать в его оргиях, не выйдет! Я справлюсь…»
Сзади щелкнул засов. В тронный зал вошли арабы в рубашках, остановились у порога и стали ожидать приказания. Сафар лениво махнул рукой с увесистыми перстнями, подзывая охрану, и послушная парочка приблизилась к Катрин.
– Наше свидание окончено? – с вызовом взглянула она ему в лицо.
– Наше свидание идет вечно, – иронично ответил он. – Как говорят в ваших театрах, сделаем антракт. Пьеса сама по себе нескончаема. Ты пока поразмысли, мои люди тебя проводят.
– Когда мы снова увидимся? – спросила Катрин, погладив подаренный амулет.
– Ты уже соскучилась?
– Хочу заранее подготовиться.
– И не думай, – разочаровал ее Сафар. – В нашем царстве все происходит спонтанно, ни к чему не придется готовиться. Все предрешено, обо всем уже позаботились за тебя. Здесь я единственный режиссер и постановщик.
– А я актриса? Так мне бы порепетировать.
– Ты превосходная актриса, легко импровизируешь. Какие репетиции? Это лишнее. Я же представлял, кого забирал. Де Ронсар подробно описал тебя, он не скупился на комплименты. Клод умеет расхвалить женщину, отметить ее особенности. Он очень наблюдательный, и я ему доверяю.
– У меня много достоинств? – высокомерно спросила Катрин.
– Увидим, как ты раскроешься, – ответил Сафар, старательно гладя перстень. – Пока ты чрезмерно напряжена, напугана, недоверчива. Это пройдет. Давай, не задерживай меня и себя. Слуги тебя проводят.
Высокие как бамбуковые трости Арабы подошли вплотную к Катрин, отчего ей сделалось не по себе, а в животе стало подташнивать. От их жесткого взгляда она поднялась с кресла и покорилась их воле.
10
Остаток дня ей разрешили провести в дворцовых покоях. Катрин побродила по ковровым комнатам, отмечая достоинства орнамента, представленного в основном стилем арабеска. Мимо нее несколько раз пробегали веселые девушки в паранджах. Они задорно смеялись и всем видом показывали, как их жизнь в золотой клетке прекрасна и гармонична. К ней никто не подходил и не знакомился, кругом царило равнодушие и блаженство. Катрин без энтузиазма бродила по длинному балкону, с которого открывался вид на пустынный пляж с редкими оазисами.
Горячий воздух дул прямо в лицо. Катрин ощущала пристальный взгляд охранника, не сводящего с нее глаз. Она почти не замечала его – так искусно он затаился, но его присутствие нельзя было скрыть. Вся обстановка давала понять, что она несвободна, и броситься к воротам в надежде распрощаться с Сафаром у нее не получится. Верные слуги невольника мгновенно бросятся на нее, скрутят и закуют в кандалы.
Левая лодыжка до сих пора ныла, а синяк не хотел заживать. Вспоминая ржавую цепь, к которой она совсем недавно была прикована, Катрин становилось плохо: ее бросало в жар, и начинался озноб, будто она подцепила лихорадку.
Под окнами спали корабли пустыни, привязанные канатами к специальным балкам. Около них стояли автомобили, показывая, что верблюды представлены больше для колорита и традиции. Рядом с криками копошились карикатурные бедуины. Слуги протирали стекла, будили и кормили верблюдов, а после обеда поливали их из шланга. Верблюды морщились, суетились и плевались, но прочная веревка не давала им шанса на побег. Катрин сравнила себя с ними, и ей стало еще грустнее, чем прежде. Она привязана невидимыми, но такими же прочными канатами.