И что же, Анна снова исчезнет? Даст ли он ей уйти?
Случай уж больно удобный.
Казанова. Она, здесь и сейчас.
Знаки судьбы.
«Во всяком случае, надеюсь».
Виравольта повернулся к Ландретто, и слуга изумился напряженности его взгляда.
— Хозяин, нет…
Пьетро чуть поколебался, затем открыл приколотую к груди орхидею.
— Этого я и боялся, — покачал головой Ландретто.
— Выкручивайся как хочешь, — протянул ему цветок Пьетро, — но передай ей вот это… И узнай, где она живет.
Мужчины обменялись долгим взглядом. Затем Ландретто, вздохнув, взял орхидею.
— Ладно.
И собрался уходить.
— Ландретто? — окликнул его Пьетро.
Слуга остановился.
— Спасибо! — улыбнулся Виравольта.
Ландретто поправил шляпу на голове.
«Ладно. Хорошо, — сказал он себе. — Но… как же я? Когда обо мне-то позаботятся наконец хоть немного?»
В тот вечер где-то в Венеции некая дама по имени Анна Сантамария при зажженной свече тайком наслаждалась ароматом черной орхидеи. И улыбалась, мечтая о тысячах ночей, на которые теперь снова начала надеяться. И казалось, сама луна спустилась с неба в ее глаза, чтобы увлажнить их слезами счастья.
* * *Федерико Спадетти, старший мастер Гильдии стеклодувов Мурано, сидел в одиночестве в огромном цехе своей мастерской. В одиночестве ли? Он не был в этом уверен. Он знал, что за ним следят агенты Десяти. Он и так уже чуть «было не очутился в Пьомби. И его Окончательная участь еще далеко не решена. Но у Федерико Спадетти имелась голова на плечах. Он был человеком предприимчивым и храбрым. И в гильдии это хорошо знали и поручились за него, включая и хозяев мастерских-конкурентов. Разборки и соперничество между членами гильдии — это одно, но наезд на одного из них со стороны властей — совсем иное.
И тем не менее Федерико находился в весьма скверном положении.
Обычно он любил оставаться здесь в одиночестве, когда все затихало. Отдыхали горны Вулкана наконец. Засыпали печи. Рабочие и ученики расходились по домам. Ни криков, ни звуков плавящегося металла, ни стука, ни шороха. Спадетти любил эту гостеприимную темноту, тишину, в которую погружался цех. Нынче вечером тут царил полумрак. Спадетти, неподвижно сидя в своей империи, смотрел во тьму, пытаясь собраться с мыслями. На миг его взгляд упал на стеклянное платье. Творение Таццио, вдохновленного любовью. Унизанное жемчугом и сотканное из опаловых стеклянных полос, с бриллиантовым поясом. Даже ночью оно сверкало. Сын закончил его сегодня. Федерико улыбнулся. Через несколько недель начнется карнавал. По правде сказать, он в Венеции практически не прекращался на протяжении шести месяцев. Но самый пик приходился на Вознесение. Федерико вздохнул. Пройдет ли все так, как ему хотелось? Может ли он еще надеяться? Они с Таццио покажут платье дожу… За подобную смелость выиграют конкурс в гильдии — разве все уже не прочат их в победители? Франческо Лоредано одарит их благосклонным взглядом. Поздравит, освободит Федерико от наказания, вручит лавровые венки, которые они заслужили. Затем Таццио отправится к своей прекрасной Северине. Спадетти завидовал сыну, думая о тех счастливых мгновениях, что предстоят юноше! Северина сходит по нему с ума. Носит покрывало, чтобы сохранить бархатистость кожи, и готовится к незабываемым впечатлениям: она наденет это стеклянное платье и засверкает миллионом огней, сияя румянцем и красотой юности. Они будут любить друг друга. И он, Федерико Спадетти, благословит их союз. Он присмотрит за ними. И, глядя на них, будет вспоминать свою жену, ушедшую так рано. И тысяча, две тысячи работников гильдии станут петь им дифирамбы.
Федерико коснулся грязным пальцем уголка губ. «Да… Если все пройдет хорошо». От этих мыслей на глаза навернулись слезы. У него, Спадетти! Гражданин, сын сына стеклодува поддался эмоциям! Наверное, сейчас Таццио поет серенады под балконом своей возлюбленной, в надежде сорвать поцелуй на террасе. «Как тебе повезло, сынок! И как я рад твоему счастью!» Эх, его молодость! А теперь… что с ним станется? Лицо Спадетти помрачнело.
На допросе, учиненном агентами Совета десяти и Уголовного суда, он неплохо защищался. В конце концов, в чем его вина?
«Ты отлично знаешь в чем, Федерико».
Профессиональный проступок. Проступок, да… Ради денег. Ради мастерской. Ради Таццио и платья из стекла. Проступок, который на тот момент не казался серьезным. Речь же не шла о продаже сведений иностранцам, контрабанде или о чем-то в этом роде! Он всего лишь выполнил работу — изготовил стеклянные линзы. А если заказчик пожелал сохранить анонимность, так он в своем праве, в конце концов! Тогда откуда это чувство вины?.. Быть может, потому что этот Минос не пожелал фигурировать в бухгалтерских книгах, вынудив Федерико подделать бланк заказа… А у стеклодува в тот самый момент, когда он согласился, возникло ощущение, смутное, но настойчивое, будто его покупают. Но перспектива получить двенадцать тысяч дукатов пересилила подозрительность. Двенадцать тысяч дукатов. Это несправедливо: во грехах всегда винят тех, кто больше всех трудится!