Последнее заявление было воспринято по-разному. Для некоторых, в ком еще жили страх перед народом и не такие уж давние воспоминания о доже Фальере, слова сенатора остались подозрительными. Имя Оттавио всех всколыхнуло, как брошенный в лужу камень. Других Кампьони вроде бы убедил. Еще примерно час шло обсуждение, затем Джованни Кампьони смог отправиться в зал дворца, где начиналось официальное заседание сената. Его выслушали, а Кампьони отлично сознавал, насколько опасно лгать Совету десяти и Совету сорока и какая кара обрушится на его голову, если он солгал. В общем, выработался некий план: и впрямь пришло время объединиться и построиться в боевые ряды. Гадателя Пьетро Фреголо взяли час назад, хотя и сомневаясь в его возможных признаниях. Быть может, он сам полез волку в пасть? Рикардо Пави, глава Уголовного суда, обратился к Пьетро:
— Думаете, он сказал правду?
— Да. Сомневаюсь, что он способен вести двойную игру. Нам нужен Оттавио!
Пави был непосредственным начальником Броцци, врача Уголовного суда. Молодой мужчина, от силы лет тридцати, со жгучим взором и жесткими чертами лица, славился своими реакционными взглядами. Знающие его, поговаривали, что в определенных ситуациях он, не колеблясь, сам проводил допросы. Он вел уголовные дела с настойчивостью, равной его твердости, обладал невероятными логическими способностями и инициативой, приводящими в восторг политиков и чиновников Венеции, хотя последние несколько опасались его чрезмерной вспыльчивости. Но его оправдывало то, что он стал свидетелем убийства своей жены бергамцем-носилыциком, больше похожим на бандита с большой дороги. С тех пор он начисто лишился мягкосердечия. И только осознание хорошо выполненного долга еще могло вызывать у него какие-то эмоции. Его опасались, но ценили достаточно высоко. Пави имел репутацию аскета и ревностного католика.
— По словам Кампьони, один из Огненных птиц устроился в апартаментах неподалеку от прокураций… дом десять по улице Фреццерия. Буквально в двух шагах от лавки Фреголо. Совпадение? Как бы то ни было, если Кампьони не лжет, личность жильца не трудно выяснить.
— Я отправлюсь туда немедленно, — заявил Пьетро. — А там видно будет. Но скажите мне, мессир… — Он помрачнел. — Что слышно о галерах из Арсенала?
Пави тоже помрачнел, черты лица заострились.
— Ничего нового. «Святая Мария» и «Жемчужина Корфу» по-прежнему болтаются где-то в Адриатике, если вообще не потонули. Мы не можем посадить в колодки всех работников Арсенала, и наши поиски не приносят результата.
Но пора шевелиться! — повернулся он к Пьетро. — Наши агенты пойдут с вами. Поторопитесь.
Пьетро взял шляпу и встал.
Едва выйдя из зала, где допрашивали Кампьони, он поспешил навстречу Эмилио Виндикати, тоже уже завершившего параллельный допрос.
— Ну?
Эмилио кисло поморщился, сжимая кулаки:
— Что ну? Он все отрицает, естественно! А я без доказательств не могу предъявить ему обвинение! Он ушел злой как собака, а я выставил себя на посмешище, как и предполагал!
— Что?! А ты знаешь, что в это время…
— Да, да, ради бога! Знаю! Но Оттавио со своей стороны обвиняет Джованни Кампьони в политических игрищах! Как ты не поймешь! Они переводят стрелки друг на друга. Наша парочка сенаторов играют с нами как хотят! Два дуэлянта, понимаешь, и мы между ними, тщетно пытающиеся их переиграть! При нынешнем раскладе через пару дней на нас обрушатся все аристократы города, а нам нечем отбиваться, Пьетро! Нечем!
Взгляд Черной Орхидеи потемнел. Он стиснул зубы.